(Здесь и далее - прим. перев.)} верноподданный, кондуктором на конке работал. Это Тиму не понравилось. Но, повидавшись с Китти, он почувствовал,..
Его собеседник, мистер Шелби, производил впечатление истинного джентльмена, а убранство и весь тон дома свидетельствовали о том, что хозяева е..
асторальной деревушки, которую он знал, его книги, запрещенные когда-то и считавшиеся нравственным ядом, ведущим к отравлению души и сердца, безумию и смерти, занимают свое место на полках ..
Вы читаете «Остров Сахалин», страница 5 (прочитано 2%)
Чехов Антон Павлович
В де-Кастри у него еще раз происходило совещание с
гиляками. Когда он начертил им на бумаге остров, отделенный от материка, то
один из них взял у него карандаш и, проведя через пролив черту, пояснил, что
через этот перешеек гилякам приходится иногда перетаскивать свои лодки и что
на нем даже растет трава, - так понял Лаперуз. Это еще крепче убедило его,
что Сахалин - полуостров {10}.
Девятью годами позже его в Татарском проливе был англичанин В. Браутон
(Broughton). Судно у него было небольшое, сидевшее в воде не глубже 9 фут.,
так что ему удалось пройти несколько выше Лаперуза. Остановившись на глубине
двух сажен, он послал к северу для промера своего помощника; этот на пути
своем встречал среди мелей глубины, но они постепенно уменьшались и
приводили его то к сахалинскому берегу, то к низменным песчаным берегам
другой стороны, и при этом получалась такая картина, как будто оба берега
сливались; казалось, залив оканчивался здесь и никакого прохода не было.
Таким образом, и Браутон должен был заключить то же самое, что Лаперуз.
Наш знаменитый Крузенштерн {11}, исследовавший берега острова в 1805
г., впал в ту же ошибку. Плыл он к Сахалину уже с предвзятою мыслью, так как
пользовался картою Лаперуза. Он прошел вдоль восточного берега, и, обогнув
северные мысы Сахалина, вступил в самый пролив, держась направления с севера
на юг, и, казалось, был уже совсем близок к разрешению загадки, но
постепенное уменьшение глубины до 3 1/2 сажен, удельный вес воды, а главное,
предвзятая мысль заставили и его признать существование перешейка, которого
он не видел. Но его все-таки точил червь сомнения. "Весьма вероятно, - пишет
он, - что Сахалин был некогда, а может быть, еще в недавние времена,
островом". Возвращался он назад, по-видимому, с неспокойною душой: когда в
Китае впервые попались ему на глаза записки Браутона, то он "обрадовался
немало" {12}.
Ошибка была исправлена в 1849 году Невельским. Авторитет его
предшественников, однако, был еще так велик, что когда он донес о своих
открытиях в Петербург, то ему не поверили, сочли его поступок дерзким и
подлежащим наказанию и "заключили" его разжаловать, и неизвестно, к чему бы
это повело, если бы не заступничество самого государя {13}, который нашел
его поступок молодецким, благородным и патриотическим {14}. Это был
энергический, горячего темперамента человек, образованный, самоотверженный,
гуманный, до мозга костей проникнутый идеей и преданный ей фанатически,
чистый нравственно. Один из знавших его пишет: "Более честного человека мне
не случалось встречать". На восточном побережье и на Сахалине он сделал себе
блестящую карьеру в какие-нибудь пять лет, но потерял дочь, которая умерла
от голода, состарился, состарилась и потеряла здоровье его жена,
"молоденькая, хорошенькая и приветливая женщина", переносившая все лишения
геройски {15}.
...
La falta de medios de comunicacion dentro de Paris y la escasez de dinero que trajo para muchos la guerra, me obligaron a abandonar la elegante casita con jardin que ocupaba en las inmediaciones del Bosque de Bolonia, instalandome en un barrio vulgarisimo del centro, en una casa de numerosos habitantes, cuyas paredes y tabiques dejaban pasar los sonidos como si fuesen de carton.
La guerra parecia atraernos y aglomerarnos a los habitantes de la ciudad. Nuestra vida tenia algo de campamento. Los ninos jugaban en la calle lo mismo que en un villorrio: toda clase de ruidos e incomodidades eran tolerados. ?Quien iba a quejarse, como en los tiempos normales, cuando la unica preocupacion era saber si el enemigo habia avanzado o retrocedido, y al cerrar la noche todos mirabamos inquietos la negrura del cielo cortada por las mangas luminosas de los reflectores, preguntandonos si dormiriamos en paz o si las escuadrillas aereas, con sus proyectiles, vendrian a interrumpir nuestro sueno!...
En los diversos pisos de mi casa existian cuatro pianos, y todos ellos sonaban desde las primeras horas de la manana hasta despues de medianoche. Las vecinas distraian su aburrimiento o su inquietud con un pianoteo torpe y monotono, pensando en el marido, en el padre o en el novio que estaban en el frente. Ademas, habia que preocuparse del carbon, que era puro barro y no calentaba; del pan de guerra, nocivo para el estomago; de la mala calidad de los viveres, de todas las penalidades de una vida triste, mezquina y sin gloria a espaldas de un ejercito que se bate.
Nunca trabaje en peores condiciones. Tuve las manos y el rostro agrietados por el frio; use zapatos y calcetines de combatiente, para sufrir menos los rigores del invierno.
Asi escribi Los cuatro jinetes del Apocalipsis.
Reconozco que hoy no podria terminar una novela en aquella menguada habitacion, con tres pianos sobre la cabeza, otro piano bajo los pies, y una ventana al lado dando sobre una calle maloliente, por la carencia de limpieza publica, donde jugaban a gritos docenas de chiquillos faltos de padres, pues estos solo de tarde en tarde podian alcanzar un permiso para volver del frente...
