- Ты проснулся? Тогда спускайся скорее, завтрак готов. Джоби встал с постели и раздвинул занавески...
Но вот, в начале шестидесятых, моровое поветрие пебрины напрочьзагубило рассадники шелкопряда в Европе, пахнув к тому же за море, в Африку,а по слухам, и в Индию...
Лицо его стало серьезнее, но в голове у него проходили все те же радостные мысли: о жене и ребенке, о том времени, когда в кабинете у него будет камин и он будет сидеть и греться у камина...
Вы читаете «Остров Сахалин», страница 1 (прочитано 0%)
Чехов Антон Павлович
I
Г. Николаевск-на-Амуре. - Пароход "Байкал". - Мыс Пронге и вход в
Лиман. - Сахалин полуостров. - Лаперуз, Браутон, Крузенштерн и Невельской. -
Японские исследователи. - Мыс Джаоре. - Татарский берег. - Де-Кастри.
5 июля 1890 г. я прибыл на пароходе в г. Николаевск, один из самых
восточных пунктов нашего отечества. Амур здесь очень широк, до моря осталось
только 27 верст; место величественное и красивое, но воспоминания о прошлом
этого края, рассказы спутников о лютой зиме и о не менее лютых местных
нравах, близость каторги и самый вид заброшенного, вымирающего города
совершенно отнимают охоту любоваться пейзажем.
Николаевск был основан не так давно, в 1850 г., известным Геннадием
Невельским {1}, и это едва ли не единственное светлое место в истории
города. В пятидесятые и шестидесятые годы, когда по Амуру, не щадя солдат,
арестантов и переселенцев, насаждали культуру, в Николаевске имели свое
пребывание чиновники, управлявшие краем, наезжало сюда много всяких русских
и иностранных авантюристов, селились поселенцы, прельщаемые необычайным
изобилием рыбы и зверя, и, по-видимому, город не был чужд человеческих
интересов, так как был даже случай, что один заезжий ученый нашел нужным и
возможным прочесть здесь в клубе публичную лекцию {2}. Теперь же почти
половина домов покинута своими хозяевами, полуразрушена, и темные окна без
рам глядят на вас, как глазные впадины черепа. Обыватели ведут сонную,
пьяную жизнь и вообще живут впроголодь, чем бог послал. Пробавляются
поставками рыбы на Сахалин, золотым хищничеством, эксплуатацией инородцев,
продажей понтов, то есть оленьих рогов, из которых китайцы приготовляют
возбудительные пилюли. На пути от Хабаровки {3} до Николаевска мне
приходилось встречать немало контрабандистов; здесь они не скрывают своей
профессии. Один из них, показывавший мне золотой песок и пару понтов, сказал
мне с гордостью: "И мой отец был контрабандист!" Эксплуатация инородцев,
кроме обычного спаивания, одурачения и т.п., выражается иногда в
оригинальной форме. Так, николаевский купец Иванов, ныне покойный, каждое
лето ездил на Сахалин и брал там с гиляков дань, а неисправных плательщиков
истязал и вешал.
Гостиницы в городе нет. В общественном собрании мне позволили отдохнуть
после обеда в зале с низким потолком - тут зимою, говорят, даются балы; на
вопрос же мой, где я могу переночевать, только пожали плечами. Делать
нечего, пришлось две ночи провести на пароходе; когда же он ушел назад в
Хабаровку, я очутился как рак на мели: камо пойду? Багаж мой на пристани; я
хожу по берегу и не знаю, что с собой делать. Как раз против города, в
двух-трех верстах от берега, стоит пароход "Байкал", на котором я пойду в
Татарский пролив, но говорят, что он отойдет дня через четыре или пять, не
раньше, хотя на его мачте уже развевается отходный флаг.
... . . The monitors, as they heard the lessons, looked with one eye under the desk, where a roll or dumpling or pumpkin seeds stuck out of their subordinate's pocket. If all this learned crowd managed to come a little earlier, or if they knew that the professors would be later than usual, then, with universal agreement, a battle would be planned, and in this battle everyone had to take part, even the censors, whose duty was to look after the order and morals of all the student estate. Usually two theologians decided bow the battle would go; whether each class should stand separately for itself, or they should divide themselves into two halves, the boarders and the seminary. In any case, it was the grammarians who would begin it first, but as soon as the rhetoricians mixed in, they would flee and stand on higher ground to watch the battle. Then philosophy with long black mustaches would step forth, and finally theology in terrible ballooning trousers and with the thickest necks. The usual end was that theology would beat them all, and philosophy, rubbing its sides, would be hustled into class, where it settled down to rest at the desks. A professor who had once taken part in such battles himself, on entering the classroom, would know at once from his students' flushed faces that it had been a fine battle, and while he gave the rhetorics a knuckle-rapping, in another class another professor would be applying the wooden slats to the hands of philosophy. With the theologians it was done in a totally different way: each was allotted, as the professor of theology put it, a measure of "big peas," dealt out with a short leather whip. For feast days and solemnities, the boarders and seminarians went around visiting houses with miracle plays. Sometimes they performed a comedy, and on such occasions some theologian, nearly as tall as the Kiev belfry, would always distinguish himself playing Herodias or the wife of the Egyptian courtier Fotiphar...
