«Рассказы. Юморески. «Драма на охоте». 1884—1885»

Не махайте руками! Вы хоть и господин начальник, а вы не имеете никакого полного права рукам волю давать! — На мозоль наступил! А, чтоб тебя раздавило! — Кого раздавило? Ребята, человека задавили! — Почему такая толпа? За какой надобностью? — Человека, ваше выскблаародие, задавило! — Где? Рразойдитесь! Господа, честью прошу! Честью просят тебя, дубина! — Мужиков толкай, а благородных не смей трогать! Не прикасайся! — Нешто это люди? Нешто их, чертей, проймешь добрым словом? Сидоров, сбегай ка за Акимом Данилычем! Живо! Господа, ведь вам же плохо будет! Придет Аким Данилыч, и вам же достанется! И ты тут, Парфен?! А еще тоже слепец, святой старец! Ничего не видит, а туда же, куда и люди, не повинуется! Смирнов, запиши Парфена! — Слушаю! И пуровских прикажете записать? Вот этот самый, который щека распухши, — это пуровский! — Пуровских не записывай покуда… Пуров завтра именинник! Скворцы темной тучей поднялись над садом отца протоиерея, но Почешихин и Оптимов уже не видели их; они стояли и всё глядели вверх, стараясь понять, зачем собралась такая толпа и куда она смотрит. Показался Аким Данилыч. Что то жуя и вытирая губы, он взревел и врезался в толпу. — Пожжаррные, приготовьсь! Рразойдитесь! Господин Оптимов, разойдитесь, ведь вам же плохо будет! Чем в газеты на порядочных людей писать разные критики, вы бы лучше сами старались вести себя посущественней! Добру то не научат газеты! — Прошу вас не касаться гласности! — вспылил Оптимов. — Я литератор и не дозволю вам касаться гласности, хотя, по долгу гражданина, и почитаю вас, как отца и благодетеля! — Пожарные, лей! — Воды нет, ваше высокоблаародие! — Не рразговаривать! Поезжайте за водой! Живааа! — Не на чем ехать, ваше высокоблагородие. Майор на пожарных лошадях поехали ихнюю тетеньку провожать! — Разойдитесь! Сдай назад, чтоб тебя черти взяли… Съел? Запиши ка его, чёрта! — Карандаш потерялся, ваше высокоблаародие… Толпа всё увеличивалась и увеличивалась… Бог знает, до каких бы размеров она выросла, если бы в трактире Грешкина не вздумали пробовать полученный на днях из Москвы новый орган. Заслышав «Стрелочка», толпа ахнула и повалила к трактиру. Так никто и не узнал, почему собралась толпа, а Оптимов и Почешихин уже забыли о скворцах, истинных виновниках происшествия. Через час город был уже недвижим и тих, и виден был только один единственный человек — это пожарный, ходивший на каланче… Вечером того же дня Аким Данилыч сидел в бакалейной лавке Фертикулина, пил лимонад газес с коньяком и писал: «Кроме официальной бумаги, смею добавить, ваше —ство, и от себя некоторое присовокупление. Отец и благодетель! Именно только молитвами вашей добродетельной супруги, живущей в благорастворенной даче близ нашего города, дело не дошло до крайних пределов! Столько я вынес за сей день, что и описать не могу. Распорядительность Крушенского и пожарного майора Портупеева не находит себе подходящего названия. Горжусь сими достойными слугами отечества! Я же сделал всё, что может сделать слабый человек, кроме добра ближнему ничего не желающий, и, сидя теперь среди домашнего очага своего, благодарю со слезами Того, кто не допустил до кровопролития.