Возможно, литейщик был прав и заново отлитый медный памятник простоит долго, хотя у меня лично нет твердой уверенности в этом, ибо все, что связано с Флобером, оказалось, увы, недолговечным...
Можешь идти. Вельвицкий. Слушаю-с. Так, стало быть-с, бумаги по делу вдовы Кауровой приготовить-с?.. Балагалаев. Ну, конечно, конечно...
Прошло несколько мучительных минут. Отец тяжело вздохнул на всю комнату. Егорка выглянул сердито и сказал: - В лавочку, что ли, надо?..
Вы читаете «Рассказы. Юморески. 1883—1884», страница 242 (прочитано 100%)
Чехов Антон Павлович
Резолюция С. Петербургского цензурного комитета: «Признавая, согласно мнению цензора, указанные им статьи не удовлетворяющими условиям подцензурной печати, определено: к напечатанию оные не дозволять» (ЦГИАЛ, ф. 777, оп. 3, д. 97, лл. 109—110). К л. 111 дела о журнале «Осколки» подклеена гранка рассказа «Говорить или молчать?». В тексте подчеркнуто цензорским красным карандашом: «господину в синем костюме», «господин в синем костюме ~ за мной»; на полях отчеркнуто: «Смирнов горько ~ вот что!»
20 апреля 1884 г. Лейкин писал Чехову: «В этот же посыл захерена и Ваша блесточка, очень хорошенькая, „Говорить или молчать?“, корректурку которой при сем провождаю для сохранения на память. Я, кажется, предсказывал Вам, что этот рассказ не пройдет. Так и вышло» (ГБЛ). По этим гранкам, отосланным Лейкиным Чехову, текст «Говорить или молчать?» был опубликован в издании: А. П. Чехов. Собрание сочинений. Т. II. М. — Л., 1929. (Приложение к журналу «Огонек»). Местонахождение их в настоящее время неизвестно. Однако отличия текста, опубликованного в собрании сочинений 1929 г., от текста гранок, сохранившихся в деле журнала «Осколки», настолько незначительны, что не могут быть отнесены за счет авторской правки.
Гордый человек
Впервые — «Московский листок», 1884, № 112, 24 апреля, стр. 3. Подпись: А. Чехов.
Сохранилась газетная вырезка с пометой: «NB. В полное собрание не войдет» (ЦГАЛИ).
Печатается по газетному тексту.
Есть основания думать, что рассказ был подписан не псевдонимом помимо желания Чехова. В письме Лейкину от 25 декабря 1883 г. Чехов высказал ему свою досаду на редактора «Московского листка» Н. И. Пастухова, который дает читателям повод считать Чехова постоянным сотрудником газеты, подписывая рассказы его брата: «А. Чехов». Чехов прибавлял: «Полной фамилией я подписуюсь только в „Природе и охоте“ и раз подписался под большим рассказом в „Альманахе Стрекозы“, готов, пожалуй, подписываться везде, но только не у Пастухова» (т. 1 Писем, стр. 94).
Альбом
Впервые — «Осколки», 1884, № 18, 5 мая (ценз. разр. 4 мая), стр. 4—5. Подпись: А. Чехонте.
Вошло в издание А. Ф. Маркса.
Печатается по тексту: Чехов, т. I, стр. 29—31.
Рассказ написан, очевидно, в последних числах апреля 1884 г. 3 мая Лейкин писал Чехову: «Письмо Ваше с рассказом „Альбом“ получил. Рассказ идет в № 18» (ГБЛ).
Для собрания сочинений Чехов сильно сократил текст рассказа, сняв пространные характеристики, которые дает чиновникам Жмыхов в семейном кругу. В первой части рассказа были сделаны небольшие вставки в спич Закусина и ответ Жмыхова.
А. Басаргин (А. И. Введенский) отнес рассказ «Альбом», вместе с такими, как «Толстый и тонкий», «Чтение», к числу произведений, где «старые и застарелые грехи» чиновничества — «традиционное низкопоклонство, взяточничество бездушный формализм» — обрисованы «чрезвычайно ярко» (Критические заметки. Безобидный юмор. — «Московские ведомости», 1900, № 36, 5 февраля).
При жизни Чехова рассказ был переведен на болгарский, немецкий, польский, сербскохорватский, чешский, шведский и японский языки.
... Разве я виноват в том, что не мог? Что же мне было делать? - Ну, да теперь кончено! - сказал приятель, закуривая сигару, чтобы разогнать сон. - Одно только: ты еще не любил и не знаешь, что такое любить. Тот, который был в полушубке, хотел опять сказать что-то и схватил себя за голову. Но не высказывалось то, что он хотел сказать. - Не любил! Да, правда, не любил. Да есть же во мне желание любить, сильнее которого нельзя иметь желанья! Да опять, и есть ли такая любовь? Все остается что-то недоконченное. Ну, да что говорить! Напутал, напутал я себе в жизни. Но теперь все кончено, ты прав. И я чувствую, что начинается новая жизнь. - В которой ты опять напутаешь,-сказал лежавший на диване и игравший ключиком часов; но отъезжающий не слыхал его. - Мне и грустно, и рад я, что еду,- продолжал он. - Отчего грустно? Я не знаю. И отъезжающий стал говорить об одном себе, не замечая того, что другим не было это так интересно, как ему. Человек никогда не бывает таким эгоистом, как в минуту душевного восторга. Ему кажется, что нет на свете в эту минуту ничего прекраснее и интереснее его самого. - Дмитрий Андреич, ямщик ждать не хочет! - сказал вошедший молодой дворовый человек в шубе и обвязанный шарфом. - С двенадцатого часа лошади, а теперь четыре. Дмитрий Андреич посмотрел на своего Ванюшу. В его обвязанном шарфе, в его валяных сапогах, в его заспанном лице ему послышался голос другой жизни, призывавшей его,-жизни трудов, лишений, деятельности. - И в самом деле, прощай! - сказал он, ища на себе незастегнутого крючка. Несмотря на советы дать еще на водку ямщику, он надел шапку и стал посередине комнаты. Они расцеловались раз, два раза, остановились и потом поцеловались третий раз. Тот, который был в полушубке, подошел к столу, выпил стоявший на столе бокал, взял за руку маленького и дурного и покраснел. - Нет, все-таки скажу... Надо и можно быть откровенным с тобой, потому что я тебя люблю...
