«Рассказы. Юморески. 1883—1884»

Между двумя тусклыми, слезоточивыми окнами — тонкая, скрипучая, тщедушная дверца, над нею позеленевший от сырости колокольчик, который вздрагивает и болезненно звенит сам, без всякой причины. А поглядите вы в зеркало, которое висит на одной из стен, и вашу физиономию перекосит во все стороны самым безжалостным образом! Перед этим зеркалом стригут и бреют. На столике, таком же неумытом и засаленном, как сам Макар Кузьмич, всё есть: гребенки, ножницы, бритвы, фиксатуара на копейку, пудры на копейку, сильно разведенного одеколону на копейку. Да и вся цирульня не стоит больше пятиалтынного. Над дверью раздается взвизгиванье больного колокольчика, и в цирульню входит пожилой мужчина в дубленом полушубке и валенках. Его голова и шея окутаны женской шалью. Это Эраст Иваныч Ягодов, крестный отец Макара Кузьмича. Когда то он служил в консистории в сторожах, теперь же живет около Красного пруда и занимается слесарством. — Макарушка, здравствуй, свет! — говорит он Макару Кузьмичу, увлекшемуся уборкой. Целуются. Ягодов стаскивает с головы шаль, крестится и садится. — Даль то какая! — говорит он, кряхтя. — Шутка ли? От Красного пруда до Калужских ворот. — Как поживаете с? — Плохо, брат. Горячка была. — Что вы? Горячка! — Горячка. Месяц лежал, думал, что помру. Соборовался. Теперь волос лезет. Доктор постричься приказал. Волос, говорит, новый пойдет, крепкий. Вот я и думаю в уме: пойду ка к Макару. Чем к кому другому, так лучше уж к родному. И сделает лучше, и денег не возьмет. Далеконько немножко, оно правда, да ведь это что ж? Та же прогулка. — Я с удовольствием. Пожалуйте с! Макар Кузьмич, шаркнув ногой, указывает на стул. Ягодов садится и глядит на себя в зеркало, и видимо доволен зрелищем: в зеркале получается кривая рожа с калмыцкими губами, тупым, широким носом и с глазами на лбу. Макар Кузьмич покрывает плечи своего клиента белой простыней с желтыми пятнами и начинает визжать ножницами. — Я вас начисто, догола! — говорит он. — Натурально. На татарина чтоб похож был, на бомбу. Волос гуще пойдет. — Тетенька как поживают с? — Ничего, живет себе. Намедни к майорше принимать ходила. Рубль дали. — Так с. Рубль. Придержите ухо с! — Держу… Не обрежь, смотри. Ой, больно! Ты меня за волосья дергаешь. — Это ничего с. Без этого в нашем деле невозможно. А как поживают Анна Эрастовна? — Дочка? Ничего, прыгает. На прошлой неделе, в среду, за Шейкина просватали. Отчего не приходил? Ножницы перестают визжать. Макар Кузьмич опускает руки и спрашивает испуганно: — Кого просватали? — Анну. — Это как же с? За кого? — За Шейкина, Прокофия Петрова. В Златоустенском переулке его тетка в экономках. Хорошая женщина. Натурально, все мы рады, слава богу. Через неделю свадьба. Приходи, погуляем. — Да как же это так, Эраст Иваныч? — говорит Макар Кузьмич, бледный, удивленный, и пожимает плечами. — Как же это возможно? Это… это никак невозможно! Ведь Анна Эрастовна… ведь я… ведь я чувства к ней питал, я намерение имел. Как же так? — Да так. Взяли и просватали.