Вы читаете «Исповедь, или Оля, Женя, Зоя», страница 1 (прочитано 0%)
Чехов Антон Павлович
А. П. Чехов. Полное собрание сочинений и писем в 30-ти томах.
Сочинения. Том 1. М., "Наука", 1983
Вы, ma chere {1}, мой дорогой, незабвенный друг, в своем милом
письме спрашиваете меня между прочим, почему я до сих пор не женат,
несмотря на свои 39 лет?
Моя дорогая! Я всей душой люблю семейную жизнь и не женат потому
только, что каналье судьбе не угодно было, чтобы я женился. Жениться
собирался я раз 15 и не женился потому, что все на этом свете, в
особенности же моя жизнь, подчиняется случаю, все зависит от него!
Случай - деспот. Привожу несколько случаев, благодаря которым я до сих
пор влачу свою жизнь в презренном одиночестве...
СЛУЧАЙ ПЕРВЫЙ
Было восхитительное июньское утро. Небо было чисто, как самая чистая
берлинская лазурь. Солнце играло в реке и скользило своими лучами по
росистой траве. Река и зелень, казалось, были осыпаны дорогими алмазами.
Птицы пели, как по нотам... Мы шли по аллейке, усыпанной желтым песком,
и счастливыми грудями вдыхали в себя ароматы июньского утра. Деревья
смотрели на нас так ласково, шептали нам что-то такое, должно быть,
очень хорошее, нежное... Рука Оли Груздовской (которая теперь за сыном
вашего исправника) покоилась на моей руке, и ее крошечный мизинчик
дрожал на моем большом пальце... Щечки ее горели, а глаза... О, ma chere, это были чудные глаза! Сколько прелести, правды, невинности,
веселости, детской наивности светилось в этих голубых глазах! Я
любовался ее белокурыми косами и маленькими следами, которые оставляли
на песке ее крошечные ножки...
- Жизнь свою, Ольга Максимовна, посвятил я науке, - шептал я, боясь,
чтобы ее мизинчик не сполз с моего большого пальца. - В будущем ожидает
меня профессорская кафедра... На моей совести вопросы... научные...
Жизнь трудовая, полная забот, высоких... как их... Ну, одним словом, я
буду профессором... Я честен, Ольга Максимовна... Я не богат, но... Мне
нужна подруга, которая бы своим присутствием (Оля сконфузилась и
опустила глазки; мизинчик задрожал)... которая бы своим присутствием...
Оля! взгляните на небо! Оно чисто... но и жизнь моя так же чиста,
беспредельна...
Не успел мой язык выкарабкаться из этой чуши, как Оля подняла голову,
рванула от меня свою руку и захлопала в ладоши. Навстречу нам шли гуси и
гусята. Оля подбежала к гусям и, звонко хохоча, протянула к ним свои
ручки... О, что это были за ручки, ma chere!
- Тер... тер... тер... - заговорили гуси, поднимая шеи и искоса
поглядывая на Олю.
- Гуся, гуся, гуся! - закричала Оля и протянула руку за гусенком.
Гусенок был умен не по летам. Он побежал от Олиной руки к своему
папаше, очень большому и глупому гусаку, и, по-видимому, пожаловался
ему.
... Но дело не в том. Кучо знал хорошо, что люди просто глохнут, покланявшись по стольку раз. Пыхтишь ведь ртом и носом, уши - близко, и ты слышишь только свой вдох и выдох, слышишь, как поднимаются и опускаются руки, как впиваются пальцы и ногти в мягкую землю, хватают камень, швыряют его на платформу, и ты нагибаешься, разгибаешься, нагибаешься, разгибаешься, а хребет твой Ходит вверхвниз, словно на шарнирах. Люди оглохли и слышали лишь свое дыхание; люди ослепли от пыли, которую сами подняли; люди обливались липким потом, пока свисток начальника, укрытого от глаз в камышовой лачуге с соломенной крышей, не возвещал обеденного перерыва. Женщины, злые обманщицы, лукаво пересмеивались, продавая им лепешки, сушеный сыр, колбасу, моронгас, вареные плоды чайоте, юку, фасолевые пирожки. А рабочие пили воду из крана, не касаясь его губами, потому что на солнце он раскалился, как ручка сковороды, плескали воду на лицо и на голову, утирались листьями, валявшимися поближе, только бы не крапивой, и оборачивались к еде, которую принесли торговки. С маисовых лепешек стекал зеленый перечный соус. Бобы, жирное мясо, вареная картошка, ломти агуакате, сыр, пироги с маслянистой, острой начинкой... Кофе с молоком - верней, молоко с кофе - лился из бидонов в оловянные кружки, жидкое молоко с черными точками, как бы в веснушках кофеинок; люди макали в него вместе с пальцами лепешки и хлеб, а потом вынимали разбухшие куски и совали их в рот, отгоняя мух от усов. От женщин исходил такой пронзительный запах, что мужчины старались прикоснуться к ним и хотели бы тут же повалить так же резко, как бросали камень на платформу, и поясницу ломило от вожделения, как от работы, и в носу жгло. Но женщины сбивались в плотный ком волос, горячих грудей под грязными блузками, толстых задов и от мужчин ускользали, бросая туманные обещания, которые, впрочем, выполняли, ибо многие уже были с брюхом. Свисток возвещал конец перерыва. Еще ощущая вкус пищи - сколько ни ешь, им все не хватало,люди принимались за работу. Кто-то закричал. Глыба фунтов в двести упала ему на ногу и отдавила пальцы...
