от которого сохло в горле и потом обливало тело, все пространство поля покрыто было народом, куда ни обращались глаза, отягченные солнечным сверканье..
Он выходит очень охотно, потому что ему тут и надо было выйти, но чемодана брать не хочет. "Не желаете ли взять с собою этот чемодан?" Он отвечает: "Не желаю"...
Bcпoминaя o тoм или инoм из cвoиx coвpeмeнни-кoв, oн вмecтe c кaждым из ниx кaк бы cызнoвa пepeживaл eгo жизнь, пpoxoдил c нa-ч..
Виноват! Хотя, впрочем, если взглянуть с нравственной точки,- продолжал Халявкин, покачиваясь, - то вы все-таки не должны кипятиться... Ведь они достались вам да... даром, за понюшку табаку... Они, ежели взглянуть широко, столько же ваши, сколько и мои... За что вы их при... присвоили? За то, что состоите супругом?.. Эка важность! Быть супругом вовсе не трудно. Батюшка мой, приведите ко мне сюда двенадцать дюжин жен, и я у всех буду мужу - бесплатно! Сделайте ваше такое одолжение!
Пьяная болтовня музыканта, по-видимому, кольнула Брыковича в самое больное место. Он покраснел и долго не знал, что ответить, потом подскочил к Халявкину и, со злобой глядя на него, изо всей силы стукнул кулаком по столу.
- Как вы смеете мне говорить это?- прошипел он.- Как вы смеете?
- Позвольте...- забормотал Халявкин, пятясь назад. - Это уж выходит fortissimo. Не понимаю, чего вы обижаетесь! Я... я ведь это говорю не в обиду, а... в похвалу вам. Попадись мне дама с такими номерищами, так я с руками и ногами... сделайте такое одолжение!
- Но... но как вы смеете меня оскорблять?- крикнул Брыкович и опять стукнул кулаком по столу.
- Не понимаю!- пожал плечами Халявкин, уже не улыбаясь.- Впрочем, я пьян... может быть, и оскорбил... В таком случае простите, виноват! Мамочка, прости первую скрипку! Я вовсе не хотел обидеть.
- Это даже цинизм...- проговорил Брыкович, смягчившись от умильного тона Халявкина.- Есть вещи, о которых не говорят в такой форме...
- Ну, ну... не буду! Мамаша, не буду! Руку!
- Тем более что я не подавал повода...- продолжал Брыкович обиженным тоном, окончательно смягчившись, но руки не протянул.- Я не сделал вам ничего дурного.
- Действительно, не следовало бы по... поднимать этого щекотливого вопроса... Сболтнул спьяна и сдуру... Прости, мамочка! Действительно, скотина! Сейчас я намочу холодной водой голову и буду трезв.
- И без того мерзко, отвратительно живется, а тут вы еще с вашими оскорблениями!- говорил Брыкович, возбужденно шагая по номеру.- Никто не видит истины, и всякий думает и болтает, что хочет. Воображаю, что за глаза говорится тут в номерах! Воображаю! Правда, я не прав, я виноват: глупо с моей стороны было набрасываться на вас в полночь из-за денег; виноват, но... надо же извинить, войти в положение, а... вы бросаете в лицо грязными намеками!
- Голубушка, да ведь пьян! Каюсь и чувствую. Честное слово, чувствую! Мамочка, и деньги отдам! Как только получу первого числа, так и отдам! Значит, мир и согласие?! Браво! Ах, душа моя, люблю образованных людей! Сам в консерватосерватории... не выговоришь, черт!.. учился...
Халявкин прослезился, поймал за рукав шагавшего Брыковича и поцеловал его в щеку.
- Эх, милый друг, пьян я, как курицын сын, а все понимаю! Мамаша, прикажи коридорному подать первой скрипке самовар! У вас тут такой закон, что после одиннадцати часов и по коридору не гуляй, и самовара не проси; а после театра страсть как чаю хочется!
Брыкович подавил пуговку звонка.
- Тимофей, подай господину Халявкину самовар! - сказал он явившемуся коридорному.
... Это бывало и у нас: весь
удельный период есть не что иное, как ожесточенная борьба за великокняжеский
и за удельные престолы; в период Московского царства мы видим сряду трех
претендентов такого рода, но все-таки не видим никакого драматического
движения. В период уделов один князь свергал другого и овладевал его уделом,
потом, побежденный им, снова уступал ему его владение, потом опять
захватывал его; но в уделе от этого ровно ничего не изменялось: переменялись
лица, а ход и сущность дел оставались те же, потому что ни одно новое лицо
не приносило с собою никакой новой идеи, никакого нового принципа. Отсюда
объясняется, почему народонаселение того или другого княжества, того или
другого города с одинаковою ревностью билось и за старого князя против
нового, и за нового против старого. И одному богу известно, чем бы кончилась
для Руси эта _усобица_, если бы так кстати не подоспели татары. С одной
стороны, их жестокое и позорное иго гибельно подействовало на нравственную
сторону русского племени, а с другой - было для него благодетельно, потому
что чувством общей опасности и общего страдания связало разъединенные
русские княжества и способствовало развитию государственной централизации
через преобладание московского княжения над всеми другими. Единство более
внешнее, нежели внутреннее, но тем не менее все же оно спасло Россию! Иоанн
III, которого не без основания некоторые историки называют великим, был
творцом неподвижной крепости Московского царства, положив в его основу идею
восточного абсолютизма, столь благодетельного для абстрактного единства
созданной им новой державы. И этот великий, невидимому, переворот совершился
тихо и мирно, без всяких потрясений. {401} Иоанн III обнаружил в этом деле
гениальную односторонность, переходившую почти в ограниченность, твердую
волю, силу характера; он постоянно стремился к одной цели, действовал
неослабно, но не боролся, потому что не встретил никакого действительного и
энергического сопротивления. Дело обошлось без борьбы, и, таким образом,
одно из самых драматических событий древней русской истории совершилось без
всякого драматизма...
