Женщина в белом подтверждает эти сведения с улыбкой человека, которому известно все. Можно подумать, она знает мельчайшие подробности моей жизни. Я несколько раздраженно говорю ей об этом...
- А впрочем, благодарю создателя, что не попал на место, - заговорил Поярков после короткого молчания, - ..
Для Берроуза нет ничего случайного: происходит то, что должно было произойти, а все кажущиеся совпадения взаимосвязаны...
По дачной платформе взад и вперед прогуливалась парочка недавно поженившихся супругов. Он держал ее за талию, а она жалась к нему, и оба были счастливы. Из-за облачных обрывков глядела на них луна и хмурилась: вероятно, ей было завидно и досадно на свое скучное, никому не нужное девство. Неподвижный воздух был густо насыщен запахом сирени и черемухи. Где-то, по ту сторону рельсов, кричал коростель...
- Как хорошо, Саша, как хорошо!- говорил жена.- Право, можно подумать, что все это снится. Ты посмотри, как уютно и ласково глядит этот лесок! Как милы эти солидные, молчаливые телеграфные столбы! Они, Саша, оживляют ландшафт и говорят, что там, где-то, есть люди... цивилизация... А разве тебе не нравится, когда до твоего слуха ветер слабо доносит шум идущего поезда?
- Да... Какие, однако, у тебя руки горячие! Это оттого, что ты волнуешься, Варя... Что у нас сегодня к ужину готовили?
- Окрошку и цыпленка... Цыпленка нам на двоих довольно. Тебе из города привезли сардины и балык.
Луна, точно табаку понюхала, спряталсь за облако. Людское счастье напомнило ей об ее одиночестве, одинокой постели за лесами и долами...
- Поезд идет!- сказала Варя.- Как хорошо!
Вдали показались три огненные глаза. На платформу вышел начальник полустанка. На рельсах там и сям замелькали сигнальные огни.
- Проводим поезд и пойдем домой,- сказал Саша и зевнул.- Хорошо нам с тобой живется, Варя, так хорошо, что даже невероятно!
Темное страшилище бесшумно подползло к платформе и остановилось. В полуосвещенных вагонных окнах замелькали сонные лица, шляпки, плечи...
- Ах! Ах!- послышалось из одного вагона.Варя с мужем вышла нас встретить! Вот они! Варенька!.. Варечка! Ах!
Из вагона выскочили две девочки и повисли на шее у Вари. За ними показались полная, пожилая дама и высокий, тощий господин с седыми бачками, потом два гимназиста, навьюченные багажом, за гимназистами гувернантка, за гувернанткой бабушка.
- А вот и мы, а вот и мы, дружок!- начал господин с бачками, пожимая Сашину руку.- Чай, заждался! Небось бранил дядю за то, что не едет! Коля, Костя, Нина, Фифа... дети! Целуйте кузена Сашу! Все к тебе, всем выводком, и денька на три, на четыре. Надеюсь, не стесним? Ты, пожалуйста, без церемонии.
Увидев дядю с семейством, супруги пришли в ужас. Пока дядя говорил и целовался, в воображении Саши промелькнула картина: он и жена отдают гостям свои три комнаты, подушки, одеяла; балык, сардины и окрошка съедаются в одну секунду, кузены рвут цветы, проливают чернила, галдят, тетушка целые дни толкуют о своей болезни (солитер и боль под ложечкой) и о том, что она урожденная баронесса фон Финтих...
И Саша уже с ненавистью смотрел на свою молодую жену и шептал ей:
= Это они к тебе приехали... черт бы их побрал!
- Нет, к тебе!- отвечала она, бледная, тоже с ненавистью и со злобой.- Это не мои, а твои родственники!
И обернувшись к гостям, она сказала с приветливой улыбкой:
- Милости просим!
Из-за облака опять выплыла луна. Казалось, она улыбалась; казалось, ей было приятно, что у нее нет родственников. А Саша отвернулся, чтобы скрыть от гостей свое сердитое, отчаянное лицо, и сказал, придавая голосу радостное, благодушное выражение:
- Милости просим! Милости просим, дорогие гости!
... В кипевшем кругом
шуме звук удара прозвенел отчетливо и страшно, и в ноздри ударил острый
запах металла. Широкий клинок, ослепительно блеснувший на солнце, оказался
прямо над головой Хэ Сяо-эра и описал широкий круг... И в тот же миг
что-то невыразимо холодное с глухим звуком впилось ему в шею.
Лошадь со стонущим от боли Хэ Сяо-эром на спине бешено неслась вскачь
по полям гаоляна. Гаолян рос густо, и полям его, казалось, нет конца.
Голоса людей, лошадиное ржание, лязг скрещивающихся шашек - все уже
затихло. Осеннее солнце в Ляо-дуне сияло так же, как в Японии.
Хэ Сяо-эр, как это уже упоминалось, покачивался на спине лошади и
стонал от боли. Но звук, пробивавшийся сквозь стиснутые зубы, был не
просто крик боли. В нем выражалось более сложное ощущение: Хэ Сяо-эр
страдал не только от физической муки. Он плакал от душевной муки - от
головокружительного потрясения, в основе которого лежал страх смерти.
Ему было нестерпимо горько расставаться с этим светом. Кроме того, он
чувствовал злобу ко всем людям и событиям, разлучавшим его с этим светом.
Кроме того, он негодовал на себя самого, вынужденного расстаться с этим
светом. Кроме того... Все эти разнообразные чувства, набегая одно на
другое, возникая одно за другим, бесконечно мучили его. И по мере того,
как набегали эти чувства, он пытался то крикнуть: "Умираю, умираю!" - то
произнести имя отца или матери, то выругать японских солдат. Но, к
несчастью, звуки, срывавшиеся у него с языка, немедленно превращались в
бессмысленные хриплые стоны - настолько раненый ослабел.
"Нет человека несчастней меня! Таким молодым пойти на войну и быть
убитым, как собака. Прежде всего ненавижу японца, который меня убил. Потом
ненавижу начальника взвода, пославшего меня в разведку. Наконец, ненавижу
и Японию и Китай, которые затеяли эту войну. Нет, ненавижу не только их.
Все, кто хоть немного причастен к событиям, сделавшим из меня солдата, все
они для меня все равно что враги. Из-за них, из-за всех этих людей я
вот-вот уйду из мира, в котором мне столько еще хотелось сделать...
