Молодой человек читает, темноволосая лыжница (она назвалась Стеллой) обменивается банальностями с рыжей дамой. - Я лично предпочитаю Локарно, а не Лугано...
В 1833 году он умер. ВОЕННЫЙ ГИМН ГРЕКОВ (Сочинение Риги) Воспряньте, Греции народы! День славы наступил...
Вот и сиди тут".
Еще утром, на вокзале, ему бросилась в глаза афиша с очень крупными буквами: шла в первый раз "Гейша". Он вспомнил об этом и поехал в театр.
"Очень возможно, что она бывает на первых представлениях", - думал он.
Театр был полон. И тут, как вообще во всех губернских театрах, был туман повыше люстры, шумно беспокоилась галерка; в первом ряду перед началом представления стояли местные франты, заложив руки назад; и тут, в губернаторской ложе, на первом месте сидела губернаторская дочь в боа, а сам губернатор скромно прятался за портьерой, и видны были только его руки; качался занавес, оркестр долго настраивался. Все время, пока публика входила и занимала места, Гуров жадно искал глазами.
Вошла и Анна Сергеевна. Она села в третьем ряду, и когда Гуров взглянул на нее, то сердце у него сжалось, и он понял ясно, что для него теперь на всем свете нет ближе, дороже и важнее человека; она, затерявшаяся в провинциальной толпе, эта маленькая женщина, ничем не замечательная, с вульгарною лорнеткой в руках, наполняла теперь всю его жизнь, была его горем, радостью, единственным счастьем, какого он теперь желал для себя; и под звуки плохого оркестра, дрянных обывательских скрипок, он думал о том, как она хороша. Думал и мечтал. Вместе с Анной Сергеевной вошел и сел рядом молодой человек с небольшими бакенами, очень высокий, сутулый; он при каждом шаге покачивал головой и, казалось, постоянно кланялся. Вероятно, это был муж, которого она тогда в Ялте, в порыве горького чувства, обозвала лакеем. И в самом деле, в его длинной фигуре, в бакенах, в небольшой лысине было что-то лакейски-скромное, улыбался он сладко, и в петлице у него блестел какой-то ученый значок, точно лакейский номер.
В первом антракте муж ушел курить, она осталась в кресле. Гуров, сидевший тоже в партере, подошел к ней и сказал дрожащим голосом, улыбаясь насильно:
- Здравствуйте.
Она взглянула на него и побледнела, потом еще раз взглянула с ужасом, не веря глазам, и крепко сжала в руках вместе веер и лорнетку, очевидно борясь с собой, чтобы не упасть в обморок. Оба молчали. Она сидела, он стоял, испуганный ее смущением, не решаясь сесть рядом. Запели настраиваемые скрипки и флейта, стало вдруг страшно, казалось, что из всех лож смотрят. Но вот она встала и быстро пошла к выходу; он - за ней, и оба шли бестолково, по коридорам, по лестницам, то поднимаясь, то спускаясь, и мелькали у них перед глазами какие-то люди в судейских, учительских и удельных мундирах, и все со значками; мелькали дамы, шубы на вешалках, дул сквозной ветер, обдавая запахом табачных окурков. И Гуров, у которого сильно билось сердце, думал: "О, господи! И к чему эти люди, этот оркестр..."
И в эту минуту он вдруг вспомнил: как тогда вечером на станции, проводив Анну Сергеевну, говорил себе, что все кончилось и они уже никогда не увидятся. Но как еще далеко было до конца! На узкой, мрачной лестнице, где было написано "ход в амфитеатр", она остановилась.
- Как вы меня испугали! - сказала она, тяжело дыша, все еще бледная, ошеломленная.
... Das ging alles sehr schnell: ich bin nicht schwer, und die TrXger rasten. Immerhin: alles konnte auch TXuschung sein; ich hatte hohes Fieber, hatte Xberall Schmerzen. Im Kopf, in den Armen und Beinen, und mein Herz schlug wie verrXckt; was sieht man nicht alles im Fieber! Aber als wir an den Rassegesichtern vorbei waren, kam alles andere: die drei BXsten von CXsar, Cicero, Marc Aurel, brav nebeneinander, wunderbar nachgemacht, ganz gelb und echt, antik und wXrdig standen sie an der Wand, und auch die HermessXule kam, als wir um die Ecke schwenkten, und ganz hinten im Flur X der Flur war hier rosenrot gestrichen X ganz, ganz hinten im Flur hing die groXe Zeusfratze Xber dem Eingang zum Zeichensaal; doch die Zeusfratze war noch weit. Rechts sah ich durch das Fenster den Feuerschein, der ganze Himmel war rot, und schwarze, dicke Wolken von Qualm zogen feierlich vorXber... Und wieder musste ich links sehen, und wieder sah ich Schildchen Xber den TXren 0 Ia und 0 Ib, und zwischen den brXunlichen muffigen TXren sah ich nur Nietzsches Schnurrbart und seine Nasenspitze in einem goldenen Rahmen, denn sie hatten die andere HXlfte des Bildes mit einem Zettel Xberklebt, auf dem zu lesen war: "Leichte Chirurgie"... Wenn jetzt, dachte ich flXchtig Xwenn jetzt ... aber da war es schon: das Bild von Togo, bunt und groX, flach wie ein alter Stich, ein prachtvoller Druck, und vorne, vor den KolonialhXusern, vor den Negern und dem Soldaten, der da sinnlos mit seinem Gewehr herumstand, vor allem war das groXe, ganz naturgetreu abgebildete BXndel Bananen: links ein BXndel, rechts ein BXndel, und auf der mittleren Banane im rechten BXndel, da war etwas hingekritzelt, ich sah es; ich selbst musste es hingeschrieben haben ... Aber nun wurde die TXr zum Zeichensaal aufgerissen, und ich schwebte unter der ZeusbXste hinein und schloss die Augen. Ich wollte nichts mehr sehen. Der Zeichensaal roch nach Jod, ScheiXe, Mull und Tabak, und es war laut. Sie setzten mich ab, und ich sagte zu den TrXgern: "Steck mir 'ne Zigarette in den Mund, links oben in der Tasche...
