У окна стояла молодая девушка и задумчиво глядела на грязную мостовую. Сзади нее стоял молодой человек в чиновничьем вицмундире. Он теребил свои усики и говорил дрожащим голосом:
- Опомнись, сестра! Еще не поздно! Сделай такую милость! Откажи ты этому пузатому лабазнику, кацапу этакому! Плюнь ты на эту анафему толстомордую, чтоб ему ни дна, не покрышки! Ну, сделай такую милость!
- Не могу, братец! Я ему слово дала.
- Умоляю! Пожалей ты нашу фамилию! Ты благородная, личная дворянка, с образованием, а ведь он квасник, мужик, хам! Хам! Пойми ты это, неразумная! Вонючим квасом да тухлыми селедками торгует! Жулик ведь! Ты ему вчера слово дала, а он сегодня же утром нашу кухарку на пятак обсчитал! Жилы тянет с белного народа! Ну, а где твои мечтания? А? Боже ты мой, господи! А? Ты же ведь, послушай, нашего департаментского Мишку Треххвостова любишь, о нем мечтаешь! И он тебя любит...
Сестра вспыхнула. Подбородок ее задрожал, глаза наполнились слезами. Видно было, что броатец попал в самую чувствительную "центру".
- И себя губишь, и Мишку губишь... Запил малый! Эх, сестра, сестра! Польстилась ты на хамские капиталы, на сережечки да браслетики. Выходишь по расчету за дурмана какого-то... за свинство... За невежу выходишь... Фамиллии путем подписать не умеет! "Митрий Неколаев". "Не"... слышишь?.. Неколаев... Ссскатина! Стар, грубый, сиволапый... Ну, сделай ты милость!
Голос братца дрогнул и засипел. Братец закашлялся и вытер глаза. И его подбородок запрыгал.
- Слово дала, братец... Да и бедность наша опротивела...
- Скажи, коли уж на то пошло! Не хотел пачкать себя в твоем мнении, а скажу... Лучше реноме потерять, чем сестру родную в погибели видеть... Послушай, Катя, я про твоего лабазника тайну одну знаю. Если ты узнаешь эту тайну, то сразу от него откажешься... Вот какая тайна... Ты знаешь, в каком пакостном месте я однажды с ним встретился? Знаешь? А?
- В каком?
Братец раскрыл рот, чтобы ответить, но ему помешали. В комнату вошел парень в поддевке, грязных сапогах и с большим кульком в руках. Он перекрестился и стал у двери.
- Кланялся вам Митрий Терентьич,- обратился он к братцу,- и велели вас с воскресным днем проздравить-с... А вот это самое-с в собственные руки-с.
Братец нахмурился, взял кулек, взглянул в него и презрительно усмехнулся.
- Что тут? Чепуха, должно быть... Гм... Голова сахару какая-то...
Братец вытащил из кулька голову сахару, снял с нее колпак и пощелкал по сахару пальцем.
- Гм... Чьей фабрики сахар? Бобринского? То-то... А это чай? Воняет чем-то... Сардины какие-то... Помада ни к селу ни к городу... изюм с сором... Задобрить хочет, подлизывается... Не-ет-с, милый дружок! Нас не задобришь! А для чего это он цикорного кофею всунул? Я не пью. Кофей вредно пить... На нервы действует... Хорошо, ступай! Кланяйся там!
Парень вышел. Сестра подскочила к брату, схватила его за руку... Брат сильно подействовал не нее своими словами. Еще бы слово и... несдобровать бы лабазнику!
- Говори же! Говори! Где ты его видел?
- Нигде. Я пошутил... Делай, как знаешь! - сказал братец и еще раз постукал пальцем по сахару.
... По чести говоря, Мейзи пришлось по душе непривычное
ощущение простора и свободы - выйти в сад не составляло труда, а поскольку
окна закрывались крепкими ставнями и задвижками, девушка могла не бояться,
что ночной взломщик попытается похитить ее миниатюрное жемчужное ожерелье
или аметистовую брошь, вместо того, чтобы сосредоточить все свое внимание на
знаменитой бриллиантовой диадеме миссис Уэст.
Повинуясь естественному побуждению, Мейзи подошла к окну. Она любила
природу. У самых ног ее раскинулся Вильд: бескрайние просторы изумляли
разнообразием. В неясной декабрьской дымке сумеречные угодья сменяли друг
друга, отступая все дальше и дальше, а вдалеке, на юге, полускрытые в
туманном мареве, смутно вырисовывались известковые холмы Суссекса.
Деревенская церковь, как это водится в старинных дворянских усадьбах,
находилась в пределах поместья, рядом с домом. Хозяйка уверяла, что
построили ее во времена Эдуардов, но в алтаре и по сей день сохранились
остатки более древней, саксонской постройки. Единственное, что оскорбляло
взор на общем фоне - так это новая белая башня, недавно отреставрированная
(или, скорее, перестроенная заново): она составляла весьма тягостный
контраст с матово-серым камнем и полуразрушенными консолями нефа и
траксепта.
- Какая жалость, что вид настолько испорчен! - воскликнула Мейзи, гладя
на башню. Выросшая в Мерионетском приходе, девушка проявляла наследственный
интерес ко всему, что касалось церквей.
- Ах, полно, милочка моя! - возразила миссис Уэст. - Умоляю, полковнику
об этом - ни слова. Стоит вам только шепнуть "вид испорчен", и у бедняги
расстроится пищеварение. Полковник затратил огромные деньги на то, чтобы
укрепить фундамент и воспроизвести скульптуры старой башни, которую мы
снесли, и у добряка просто сердце разрывается на части, если кто-то
отзывается о постройке неодобрительно...
