После венчания не было даже легкой закуски; молодые выпили по бокалу, переоделись и поехали на вокзал. Вместо веселого свадебного бала и ужина, вместо музыки и танцев поездка на богомолье за двести верст. Многие одобрили это, говоря, что Модест Алексеич уже в чинах и не молод, и шумная свадьба могла бы, пожалуй, показаться не совсем приличной; да и скучно слушать музыку, когда чиновник 52 лет женится на девушке, которой едва минуло 18. Говорили также, что эту поездку в монастырь Модест Алексеич, как человек с правилами, затеял, собственно, для того, чтобы дать понять своей молодой жене, что и в браке он отдает первое место религии и нравственности.
Молодых провожали. Толпа сослуживцев и родных стояла с бокалами и ждала, когда пойдет поезд, чтобы крикнуть ура, и Петр Леонтьич, отец, в цилиндре, в учительском фраке, уже пьяный и уже очень бледный, все тянулся к окну со своим бокалом и говорил умоляюще:
- Анюта! Аня! Аня, на одно слово!
Аня наклонялась к нему из окна, и он шептал ей что-то, обдавая ее запахом винного перегара, дул в ухо ничего нельзя было понять и крестил ей лицо, грудь, руки; при этом дыхание у него дрожало и на глазах блестели слезы. А братья Ани, Петя и Андрюша, гимназисты, дергали его сзади за фрак и шептали сконфуженно:
- Папочка, будет... Папочка, не надо...
Когда поезд тронулся, Аня видела, как ее отец побежал немножко за вагоном, пошатываясь и расплескивая свое вино, и какое у него было жалкое, доброе, виноватое лицо.
- Ура-а-а! кричал он.
Молодые остались одни. Модест Алексеич осмотрелся в купе, разложил вещи по полкам и сел против своей молодой жены, улыбаясь. Это был чиновник среднего роста, довольно полный, пухлый, очень сытый, с длинными бакенами и без усов, и его бритый, круглый, резко очерченный подбородок походил на пятку. Самое характерное в его лице было отсутствие усов, это свежевыбритое, голое место, которое постепенно переходило в жирные, дрожащие, как желе, щеки. Держался он солидно, движения у него были не быстрые, манеры мягкие.
- Не могу не припомнить теперь одного обстоятельства, сказал он, улыбаясь. Пять лет назад, когда Косоротов получил орден святыя Анны второй степени и пришел благодарить, то его сиятельство выразился так: "Значит, у вас теперь три Анны: одна в петлице, две на шее". А надо сказать, что в то время к Косоротову только что вернулась его жена, особа сварливая и легкомысленная, которую звали Анной. Надеюсь, что когда я получу Анну второй степени, то его сиятельство не будет иметь повода сказать мне то же самое.
Он улыбался своими маленькими глазками. И она тоже улыбалась, волнуясь от мысли, что этот человек может каждую минуту поцеловать ее своими полными, влажными губами и что она уже не имеет права отказать ему в этом. Мягкие движения его пухлого тела пугали ее, ей было и страшно, и гадко. Он встал, не спеша снял с шеи орден, снял фрак и жилет и надел халат.
- Вот так, сказал он, садясь рядом с Аней.
... Так рассуждает Попе
в своем предисловии к Гомеру. OEuvres complet. d'Alex. Pope. Тот. V, p.
367.} так еще многие не перестали думать в России; у нас еще господствуют те
односторонние литературные суждения, которые достались нам в наследство от
покойных аббатов. Предисловие к поэме Гомера, хотя краткое, у нас не лишнее.
Читатель "Илиады", если она его найдет, по крайней мере не будет искать в
древнем поэте чего не должно и требовать от переводчика чего не следует.
—
Поэмы Гомера, по признанию лучших критиков, древни, как псалмы Давида;
они сочинены около 150 лет после разорения Трои. Предполагают, что "Илиада"
первоначально не составляла одной поэмы и что нынешняя форма ей дана после.
Здесь не место входить в исследования подробнейшие. Сто лет после Гомера
Ликург, законодатель спартанский, принес из Ионии в Грецию отдельные песни
"Илиады" и "Одиссеи"; 250 лет спустя Пизистрат, правитель афинский, собрал
их, и его сын, Гиппарх, повелел, чтобы их пели во время Панафенеев,
празднеств в честь Афины, покровительницы города. Аристотель сделал из них
для Александра Великого список, старательно им выправленный. После, не
упоминая о рапсодах, философах, софистах, грамматиках, схолиастах,
толковавших и поправлявших Гомера, Аристарх Самосский и Аристофан,
библиотекарь александрийский, более всех других занимались исправлением
текста, щедро награждаемые за труды свои золотом Птоломея, царя египетского,
который одною любовью к наукам обессмертил имя свое. Их список есть образец
печатных изданий поэм Гомеровых. Ошибается, кто сии поэмы принимает в понятии этого слова народном или
школьном. Понятие и суждение о предмете всегда несправедливо, когда смотрят
на него с одной и сверх того не с надлежащей точки зрения...