Два года тому назад, во время скотской эпизоотии, он накупил скота, застраховал его...
Зинаида Савишна. Да, да, да! Я помню этот случай. Мне тоже говорили.
3-й гость. Застраховал его, можете иметь в виду, потом заразил чумой и взял страховую премию.
Саша. Ах, да вздор все это! Вздор! Никто не покупал и не заражал скота! Это сам Боркин сочинил такой проект и везде хвастался им. Когда Иванов узнал об этом, то Боркин потом у него две недели прощения просил. Виноват же Иванов только, что у него слабый характер и не хватает духа прогнать от себя этого Боркина, и виноват, что он слишком верит людям! Все, что у него было, растащили, расхитили; около его великодушных затеи наживался всякий, кто только хотел.
Лебедев. Шура-горячка! Будет тебе!
Саша. Зачем же они говорят вздор? Ах, да все это скучно и скучно! Иванов, Иванов, Иванов - и больше нет других разговоров. (Идет к двери и возвращается.) Удивляюсь! (Молодым людям.) Положительно удивляюсь вашему терпению, господа! Неужели вам не скучно так сидеть? Ведь воздух застыл от тоски! Говорите же что-нибудь, забавляйте барышень, шевелитесь! Ну, если у вас нет других сюжетов, кроме Иванова, то смейтесь, пойте, пляшите, что ли...
Лебедев (смеется). Пробери-ка, пробери их хорошенько!
Саша. Ну, послушайте, сделайте мне такое одолжение! Если не хотите плясать, смеяться, петь, если все это скучно, то прошу вас, умоляю, хоть раз в жизни, для курьеза, чтобы удивить или насмешить, соберите силы и все разом придумайте что-нибудь остроумное, блестящее, скажите даже хоть дерзость или пошлость, но чтоб было смешно и ново! Или все разом совершите что-нибудь маленькое, чуть заметное, но хоть немножко похожее на подвиг, чтобы барышни хоть раз в жизни, глядя на вас, могли бы сказать: "Ах!" Послушайте, ведь вы желаете нравиться, но почему же вы не стараетесь нравиться? Ах, господа! Все вы не то, не то, не то!.. На вас глядя, мухи мрут и лампы начинают коптеть. Не то, не то!.. Тысячу раз я вам говорила и всегда буду говорить, что все вы не то, не то, не то!..
IV
Те же, Иванов и Шабельский.
Шабельский (входя с Ивановым из правой двери). Кто это здесь декламирует? Вы, Шурочка? (Хохочет и пожимает ей руку.) Поздравляю, ангел мой, дай вам бог попозже умереть и не рождаться во второй раз...
Зинаида Савишна (радостно). Николай Алексеевич, граф!..
Лебедев. Ба! Кого вижу... граф! (Идет навстречу.)
Шабельский (увидав Зинаиду Савишну и Бабакину, протягивает в сторону их руки). Два банка на одном диване!.. Глядеть любо! (Здоровается; Зинаиде Савишне.) Здравствуйте, Зюзюшка! (Бабакиной.) Здравствуйте, помпончик!..
Зинаида Савишна. Я так рада. Вы, граф, у нас такой редкий гость! (Кричит.) Гаврила, чаю! Садитесь, пожалуйста! (Встает, уходит в правую дверь и тотчас же возвращается; вид крайне озабоченный.)
Саша садится на прежнее место. Иванов молча здоровается со всеми.
Лебедев (Шабельскому). Откуда ты взялся? Какие это силы тебя принесли? Вот сюрприз.
... Она опрокинулась, и все молоко вылилось на траву. - Простите, пожалуйста! - взмолился я. - Ничего, - ответила женщина, - оно все равно прокисло.
Это был высокий, сутуловатый, раньше времени поседевший мужчина. Он служил составителем объявлений в чикагской рекламной конторе, для которой и мне самому приходилось иногда работать. Его-то я и повстречал в ту августовскую ночь - он шел большими, уверенными шагами вдоль берега, мимо всего этого усталого и раздраженного люда. Сначала он меня не заметил, и меня поразило, что в такую минуту, когда все вокруг него просто погибали от духоты, он был полон бодрости; потом где-то на перекрестке уличный фонарь осветил мое лицо; тогда он кинулся ко мне. - Послушайте! - резким голосом закричал он. - Зайдем сейчас ко мне. Я вам кое-что покажу. Я ведь прямо к вам шел! - солгал он, торопя меня. Мы пошли к нему домой, постепенно удаляясь от озера и парка. Немецкие, польские, итальянские и еврейские семейства выползли из своих домов, прихватив с собой грязные одеяла и все те же вездесущие бутылки с остатками молока. Но многие американские семьи, решив, что им не найти прохлады, встречным потоком двигались по тротуарам, возвращаясь к духоте постелей, к спертому воздуху комнат. Было уже больше часа ночи, и в квартире моего приятеля было душно и не убрано; Он рассказал мне, что жена его с двумя детьми уехала к матери на ферму близ Спрингфилда, в штате Иллинойс. Мы сняли пиджаки и сели. Впалые щеки моего собеседника покрылись румянцем, глаза его горели. - Знаете что... я вот, - запинаясь, начал он и заулыбался, как смутившийся школьник. - Так вот, - начал он снова, - мне давно хотелось сочинить что-нибудь настоящее, а не одни только объявления. Может быть, я просто дурак, тогда уж не взыщите. Моя мечта написать что-нибудь захватывающее, большое. Наверное, многие из нашего брата, составителей реклам, об этом мечтают. Вот, взгляните, только не смейтесь. Кажется, что-то все-таки получилось. Он рассказал мне, что написал какую-то повесть о Чикаго, который он называл столицей и самым сердцем среднезападных штатов...
