рживаемое внешним давлением, понемногу тает под влиянием знаний и опытов жизни, противоположных вероучению, и человек очень часто долго живёт, воображая, что в нём цело то в..
Вот эта болезнь и есть то необыкновенное, что отличило его от всех людей его положения, сделало его судьбу замечательною и поистине страшной...
Затем я спросил, где дом вдовы раввина, и мне его показали. Я вошел во двор, в один из тех дворов, при виде которых у вас возникает сомнение, живет ли здесь кто-нибудь вооб..
Вы говорите: прекрасна жизнь. Да, но если она только кажется такой! У нас, трех сестер, жизнь не была еще прекрасной, она заглушала нас, как сорная трава... Текут у меня слезы. Это не нужно... (Быстро вытирает лицо, улыбается.) Работать нужно, работать. Оттого нам невесело и смотрим мы на жизнь так мрачно, что не знаем труда. Мы родились от людей, презиравших труд...
Наталья Ивановна входит; она в розовом платье, с зеленым поясом. Наташа. Там уже завтракать садятся... Я опоздала... (Мельком глядится в зеркало, поправляется.) Кажется, причесана ничего себе... (Увидев Ирину.) Милая Ирина Сергеевна, поздравляю вас! (Целует крепко и продолжительно.) У вас много гостей, мне, право, совестно... Здравствуйте, барон! Ольга (входя в гостиную). Ну, вот и Наталия Ивановна. Здравствуйте, моя милая!
Целуются.
Наташа. С именинницей. У вас такое большое общество, я смущена ужасно... Ольга. Полно, у нас всЈ свои. (Вполголоса испуганно.) На вас зеленый пояс! Милая, это не хорошо! Наташа. Разве есть примета?
Ольга. Нет, просто не идет... и как-то странно... Наташа (плачущим голосом). Да? Но ведь это не зеленый, а скорее матовый. (Идет за Ольгой в залу.)
В зале садятся завтракать; в гостиной ни души.
Кулыгин. Желаю тебе, Ирина, жениха хорошего. Пора тебе уж выходить. Чебутыкин. Наталья Ивановна, и вам женишка желаю. Кулыгин. У Натальи Ивановны уже есть женишок. Маша (стучит вилкой по тарелке). Выпью рюмочку винца! Эх-ма, жизнь малиновая, где наша не пропадала! Кулыгин. Ты ведешь себя на три с минусом.
Вершинин. А наливка вкусная. На чем это настояно? Соленый. На тараканах.
Ирина (плачущим голосом). Фу! Фу! Какое отвращение!.. Ольга. За ужином будет жареная индейка и сладкий пирог с яблоками. Слава богу, сегодня целый день я дома, вечером - дома... Господа, вечером приходите. Вершинин. Позвольте и мне прийти вечером!
Ирина. Пожалуйста. Наташа. У них попросту.
Чебутыкин. Для любви одной природа нас на свет произвела. (Смеется.) Андрей (сердито). Перестаньте, господа! Не надоело вам.
Федотик и Родэ входят с большой корзиной цветов.
Федотик. Однако уже завтракают... Родэ (громко и картавя). Завтракают? Да, уже завтракают... Федотик. Погоди минутку! (Снимает фотографию.) Раз! Погоди еще немного... (Снимает другую фотографию.) Два! Теперь готово!
Берут корзину и идут в залу, где их встречают с шумом.
Родэ (громко). Поздравляю, желаю всего, всего! Погода сегодня очаровательная, одно великолепние. Сегодня все утро гунял с гимназистами. Я преподаю в гимназии гимнастику... Федотик. Можете двигаться, Ирина Сергеевна, можете! (Снимая фотографию.) Вы сегодня интересны. (Вынимает из кармана волчок.) Вот, между прочим, волчок... Удивительный звук... Ирина. Какая прелесть!
Маша. У лукоморья дуб зеленый, златая цепь на дубе том... Златая цепь на дубе том... (Плаксиво.) Ну, зачем я это говорю? Привязалась ко мне эта фраза с самого утра...
...
Познакомившись со стариком, Хайме заинтересовался этими украшениями.
- Мальчиком я служил юнгой на английской шхуне, - ответил Вентолера на
ивисском диалекте, произнося слова нараспев тонким голоском. - Хозяин был
надменный мальтиец с баками и серьгами. И я сказал себе: когда я стану
мужчиной, то буду как хозяин... Когда-то я был большим щеголем, выглядел не
так, как сейчас, и мне нравилось подражать почтенным людям.
В первые дни ловли около Ведры Хайме не обращал внимания ни на воду, ни
на снасть, которую держал в руке, и только смотрел, не отрываясь, на
колосса, высившегося над морем и точно оторванного от берега.
Скалы громоздились одна на другую и тянулись вверх, заставляя зрителя
закидывать голову, чтобы увидеть острую вершину. Прибрежные утесы были
вполне доступны. Море проникало под узкие арки подводных пещер, служивших в
свое время убежищем для корсаров, теперь же иногда - складами для
контрабандистов. Можно было пройти по берегу, прыгая с утеса на утес среди
зарослей можжевельника и других диких растений, но дальше, вглубь, скала
высилась прямая, гладкая и неприступная, круто обрываясь серыми
отшлифованными стенами. На огромной высоте было несколько площадок, покрытых
зеленью, а над ними скала вздымалась отвесно до самой вершины, остроконечной
как палец. Охотники карабкались на эту твердыню, правда не до самой вершины,
используя, углубления в камне и достигая таким образом первых площадок. Выше
всех забирался, по словам дядюшки Вентолера, только один монах, сосланный
правительством за карлистскую агитацию. Он и построил на берегу Ивисы
обитель Кубельс.
- Это был человек суровый и отважный, - продолжал старик. - Говорят, он
водрузил на самом верху крест, но его уже снесли злые ветры.
Фебрер видел, как по впадинам огромного серого утеса, оттененного
зеленью можжевельника и морских сосен, скакали цветные пятнышки, словно
красные или белые блошки, непрерывно сновавшие взад и вперед...
