- Ваша правда, действительно высший сорт. Косой господин вскочил. - Драму-то вы, милостивые государи, - воскликнул он, - куда деваете? Как вы драму-то уничтожаете с вашей комедией?..
Зная название всех наиболее известных сочинений на отечественном языке, он только из некоторых читал отрывки, а большей части совсем не читал...
Прошло несколько мучительных минут. Отец тяжело вздохнул на всю комнату. Егорка выглянул сердито и сказал: - В лавочку, что ли, надо?..
Кулыгин. Тринадцать за столом!
Родэ (громко). Господа, неужели вы придаете значение предрассудкам?
Смех.
Кулыгин. Если тринадцать за столом, то, значит, есть тут влюбленные. Уж не вы ли, Иван Романович, чего доброго...
Смех.
Чебутыкин. Я старый грешник, а вот отчего Наталья Ивановна сконфузилась, решительно понять не могу.
Громкий смех; Наташа выбегает из залы в гостиную, за ней Андрей.
Андрей. Полно, не обращайте внимания! Погодите... прошу вас... Наташа. Мне стыдно... Я не знаю, что со мной делается, а они поднимают меня на смех. То, что я сейчас вышла из-за стола, неприлично, но я не могу... не могу... (Закрывает лицо руками.) Андрей. Дорогая моя, прошу вас, умоляю, не волнуйтесь. Уверяю вас, они шутят, они от доброго сердца. Дорогая моя, моя хорошая, они все добрые, сердечные люди и любят меня и вас. Идите сюда к окну, нас здесь не видно им...(Оглядывается.)
Наташа. Я так не привыкла бывать в обществе... Андрей. О молодость, чудная, прекрасная молодость! Моя дорогая, моя хорошая, не волнуйтесь так!.. Верьте мне, верьте... Мне так хорошо, душа полна любви, восторга... О, нас не видят! Не видят! За что, за что я полюбил вас, когда полюбил, - о, ничего не понимаю. Дорогая моя, хорошая, чистая, будьте моей женой! Я вас люблю, люблю... как никого никогда...
Поцелуй.
Два офицера входят и, увидев целующуюся пару, останавливаются в изумлении.
З а н а в е с
ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
Декорация первого акта.
Восемь часов вечера. За сценой на улице едва слышно играют на гармонике. Нет огня.
Входит Наталья Ивановна в капоте, со свечой: она идет и останавливается у двери, которая ведет в комнату Андрея.
Наташа. Ты, Андрюша, что делаешь? Читаешь? Ничего, я так только... (Идет, отворяет другую дверь и, заглянув в нее, затворяет.) Огня нет ли...
Андрей (входит с книгой в руке). Ты что, Наташа? Наташа. Смотрю, огня нет ли... Теперь масленица, прислуга сама не своя, гляди да и гляди, чтоб чего не вышло. Вчера в полночь прохожу через столовую, а там свеча горит. Кто зажег, так и не добилась толку. (Ставит свечу.) Который час?
Андрей (взглянув на часы). Девятого четверть. Наташа. А Ольги и Ирины до сих пор еще нет. Не пришли. ВсЈ трудятся, бедняжки. Ольга на педагогическом совете, Ирина на телеграфе... (Вздыхает.) Сегодня утром говорю твоей сестре: "Побереги, говорю, себя, Ирина, голубчик ". И не слушает. Четверть девятого, говоришь? Я боюсь, Бобик наш совсем нездоров. Отчего он холодный такой? Вчера у него был жар, а сегодня холодный весь... Я так боюсь! Андрей. Ничего, Наташа. Мальчик здоров.
Наташа. Но все-таки лучше пускай диэта. Я боюсь. И сегодня в десятом часу, говорили, ряженые у нас будут, лучше бы они не приходили, Андрюша.
Андрей. Право, я не знаю. Их ведь звали. Наташа. Сегодня мальчишечка проснулся утром и глядит на меня, и вдруг улыбнулся; значит, узнал.
... — Это она мне. У нас с ней, как говорится, старинная распря, а зовут меня Боб Эклс . Налегай!
И оба мерно заработали веслами. Тот, что до сих пор молчал, заговорил, время от времени переводя дух:
— Берегись, сынок, матери Зверя Рыкающего . Если увидишь даму, которая от пояса и ниже как змея — знай, это она.
— Ах нет! — вскричал Эдгар, испугавшись. — Отвезите меня назад, я хочу назад, к мистеру Эадмеру и англосаксонским королям!
Матросы рассмеялись, и Рода Флеминг тоже, во все тридцать два синих зуба.
— Что ты, — сказал Боб Эклс, — Господь с тобой, сынок, ее бояться нечего. Она поистрепалась, наплодив стольких чудовищ — и Химеру, и Орфа, и даже самого Египетского Сфинкса. А также Церебра и Гидранта .
— С двумя последними он немножко напутал, — сказал другой. — Ты не бойся. Спой нам песню, малец, чтоб мы дружно гребли.
И Эдгар запел песню, которой не знал, но знал, что будет знать, когда начнет. В ней пелось:
Корабль о рифы опять разбит,
И в трюме воды по грудь,
И боцман разорваться велит,
Качаешь, латаешь, и всё болит,
И ждешь, когда петух прокричит,
Придется ль на утро взглянуть?
К его (но, быть может, не такому уж большому) удивлению, матросы затянули припев:
Хей хо, наш боцман в ящик сыграл,
Не убрал с утра свою койку.
Эдгар обнаружил, что знает и второй куплет:
Шторм рвет и ревет, нагоняет жуть,
И ром из фляги пролит.
Воняет сыр — ни чихнуть, ни вздохнуть,
И от солонины нельзя икнуть,
И глаз от злобных блох не сомкнуть,
И винт опять барахлит.
И гребцы подхватили припев:
Хей хо, помощник погиб на посту
И вкрутую с яйцами сварен.
Эдгар с удивлением (хотя он уже не мог ничему удивляться) увидел, что его везли к чистенькой деревянной пристани, на которой подпрыгивали два человечка в синей форме как бы в ярости от вида подплывающей лодки.
— Что они кричат? — спросил Эдгар.
Оба гребца состроили мины, говорившие: да они всегда так. Тот, что был не Боб Эклс, сказал:
— Сейчас их обеденный час, а они, понимаешь, не любят, когда им мешают в обед...
