Прозоров Андрей Сергеевич.
Наталья Ивановна, его невеста, потом жена.
Ольга, Маша, Ирина:eго сестры.
Кулыгин Федор Ильич, учитель гимназии, муж Маши.
Вершинин Александр Игнатьевич, подполковник, батарейный командир.
Тузенбах Николай Львович, барон, поручик.
Соленый Василий Васильевич, штабс-капитан.
Чебутыкин Иван Романович, военный доктор.
Федотик Алексей Петрович, подпоручик.
Родэ Владимир Карпович, подпоручик.
Ферапонт, сторож из земской управы, старик.
Анфиса, нянька, старуха 80 лет.
Действие происходит в губернском городе.
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
В доме Прозоровых. Гостиная с колоннами, за которыми виден большой зал. Полдень; на дворе солнечно, весело. В зале накрывают стол для завтрака.
Ольга в синем форменном учительницы женской гимназии, все время поправляет ученические тетрадки, стоя и на ходу; Маша в черном платье, со шляркой на коленяк сидит и читает книжку, Ирина в белом платье стоит задумавшись.
Ольга. Отец умер ровно год назад, как раз в этот день, пятого мая, в твои именины, Ирина. Было очень холодно, тогда шел снег. Мне казалось, я не переживу, ты лежала в обмороке, как мертвая. Но вот прошел год, и мы вспоминаем об этом легко, ты уже в белом платье, лицо твое сияет. (Часы бьют двенадцать.) И тогда также били часы.
Пауза.
Помню, когда отца несли, то играла музыка, на кладбище стреляли. Он был генерал, командовал бригадой, между тем народу шло мало. Впрочем, был дождь тогда. Сильный дождь и снег.
Ирина. Зачем вспоминать!
За колоннами, в зале около стола показываются барон Тузенбах, Чебутыкин и Соленый.
Ольга. Сегодня тепло, можно окна держать настежь, а березы еще не распускались. Отец получил бригаду и выехал с нами из Москвы одиннадцать лет назад, и, я отлично помню, в начале мая, вот в эту пору в Москве уже все в цвету, тепло, все залито солнцем. Одиннадцать лет прошло, а я помню там все, как будто выехали вчера. Боже мой! Сегодня утром проснулась, увидела массу света, увидела весну, и радость заволновалась в моей душе, захотелось на родину страстно.
Чебутыкин. Черта с два! Тузенбах. Конечно, вздор.
Маша, задумавшись над книжкой, тихо насвистывает песню.
Ольга. Не свисти, Маша. Как это ты можешь!
Пауза.
Оттого, что я каждый день в гимназии и потом даю уроки до вечера, у меня постоянно болит голова и такие мысли, точно я уже состарилась. И в самом деле, за эти четыре года, пока служу в гимназии, я чувствую, как из меня выходят каждый день по каплям и силы, и молодость. И только растет и крепнет одна мечта...
Ирина. Уехать в Москву. Продать дом, покончить все здесь и - в Москву... Ольга. Да! Скорее в Москву.
Чебутыкин и Тузенбах смеются.
Ирина. Брат, вероятно, будет профессором, он все равно не станет жить здесь.
Приносят мне письмо. Его Я чуть не рву от нетерпенья. Оно от друга моего. Однако что за удивленье! В нем столько чувства, даже честь Во всем: и в мыслях и на деле. Смотрю на надпись: так и есть! Читаю: первое апреля.
- Откуда вы, друзья мои? Чайковский? - "Я сидел у Лего". - А ты, Селецкий? - "У Морни..." - А Эртель? - "У Кобылы пегой... - А Каратаев? - "Дома был..." - А Галкин? - "Прямо от Бореля..." - Как, что за чушь? Ах, я забыл, Ведь нынче первое апреля.
Знакомых встретите... на вас Все смотрят с подозреньем тоже. "Скажите мне, который час?" - Вдруг спросят как-то злей и строже. - Такой-то.- "Ах, неправда, нет: Вы с нами пошутить хотели..." Что ж, нынче шутит целый свет: Сегодня первое апреля.
А я теперь, наоборот, Способен даже больше верить: Сегодня всякий, правда, лжет, Зато не нужно лицемерить... Сегодня можно говорить Всю правду, метко в друга целя, Потом все в шутку обратить: "Сегодня первое апреля".
Сегодня мне скажите вы, Что не берут в России взяток, Что город есть скверней Москвы, Что в "Пчелке" мало опечаток, Что в свете мало дураков... Вполне достигнете вы цели, Всему поверить я готов: Сегодня первое апреля.
5 апреля 1857
П. ЧАЙКОВСКОМУ
Послание
Нет, над письмом твоим напрасно я сижу, Тебя напрасно проклинаю, Увы! там адреса нигде не нахожу, Куда писать тебе, не знаю. Не посылать же мне "чрез Феба на Парнас"... Во-первых, имени такого, Как Феб иль Аполлон, и в святцах нет у нас (Нельзя ж святым считать Попова), А во-вторых, Парнас высок, и на него Кривые ноги почтальона Пути не обретут, как не обрел его Наш критик Пухты и Платона... Что делать? Не пишу...
