Открывающим (забвение) движением мы поворачиваемся к тому, что избегает (смерти), как если бы единственн..
Его собеседник, мистер Шелби, производил впечатление истинного джентльмена, а убранство и весь тон дома свидетельствовали о том, что хозяева е..
Женщина в белом подтверждает эти сведения с улыбкой человека, которому известно все. Можно подумать, она знает мельчайшие подробности моей жизни. Я несколько раздраженно говорю ей об этом...
Далее я стараюсь, чтобы речь моя была литературна, определения кратки и точны, фраза возможно проста и красива. Каждую минуту я должен осаживать себя и помнить, что в моем распоряжении имеются только час и сорок минут. Одним словом, работы немало. В одно и то же время приходится изображать из себя и ученого, и педагога, и оратора, и плохо дело, если оратор победит в вас педагога и ученого, или наоборот.
Читаешь четверть, полчаса и вот замечаешь, что студенты начинают поглядывать на потолок, на Петра Игнатьевича, один полезет за платком, другой сядет поудобнее, третий улыбнется своим мыслям... Это значит, что внимание утомлено. Нужно принять меры. Пользуясь первым удобным случаем, я говорю какой-нибудь каламбур. Все полтораста лиц широко улыбаются, глаза весело блестят, слышится ненадолго гул моря... Я тоже смеюсь. Внимание освежилось, и я могу продолжать.
Никакой спорт, никакие развлечения и игры никогда не доставляли мне такого наслаждения, как чтение лекций. Только на лекции я мог весь отдаваться страсти и понимал, что вдохновение не выдумка поэтов, а существует на самом деле. И я думаю. Геркулес после самого пикантного из своих подвигов не чувствовал такого сладостного изнеможения, какое переживал я всякий раз после лекций.
Это было прежде. Теперь же на лекциях я испытываю одно только мучение. Не проходит и получаса, как я начинаю чувствовать непобедимую слабость в ногах и в плечах; сажусь в кресло, но сидя читать я не привык; через минуту поднимаюсь, продолжаю стоя, потом опять сажусь. Во рту сохнет, голос сипнет, голова кружится... Чтобы скрыть от слушателей свое состояние, я то и дело пью воду, кашляю, часто сморкаюсь, точно мне мешает насморк, говорю невпопад каламбуры и в конце концов объявляю перерыв раньше, чем следует. Но главным образом мне стыдно.
Мои совесть и ум говорят мне, что самое лучшее, что я мог бы теперь сделать,- это прочесть мальчикам прощальную лекцию, сказать им последнее слово, благословить их и уступить свое место человеку, который моложе и сильнее меня. Но пусть судит меня бог, у меня не хватает мужества поступить по совести.
К несчастию, я не философ и не богослов. Мне отлично известно, что проживу я еще не больше полугода; казалось бы, теперь меня должны бы больше всего занимать вопросы о загробных потемках и о тех видениях, которые посетят мой могильный сон. Но почему-то душа моя не хочет знать этих вопросов, хотя ум и сознает всю их важность. Как 20-30 лет назад, так и теперь, перед смертию, меня интересует одна только наука. Испуская последний вздох, я все-таки буду верить, что наука - самое важное, самое прекрасное и нужное в жизни человека, что она всегда была и будет высшим проявлением любви и что только ею одною человек победит природу и себя. Вера эта, быть может, наивна и несправедлива в своем основании, но я не виноват, что верю так, а не иначе; победить же в себе этой веры я не могу.
Но не в этом дело. Я только прошу снизойти к моей слабости и понять, что оторвать от кафедры и учеников человека, которого судьбы костного мозга интересуют больше, чем конечная цель мироздания, равносильно тому, если бы его взяли да и заколотили в гроб, не дожидаясь, пока он умрет.
...
– Нет. А что, ты так спешишь улететь отсюда?
– Наоборот! Когда еще выпадет очередная возможность побыть среди людей?! На небе красиво, но скучно. А здесь – не очень эстетично, чуть грязновато, но весело!..
Я встала и, утаскивая за собой одеяло, села рядом с ангелом, погруженным в свои мысли.
Я первая нарушила тишину.
– Расскажи, как там?
– Где?
– Ну, там на небе?..
– Ну, как тебе сказать… – начал он, – там красиво. Светло, тепло, тихо, спокойно. Но нет там чего-то такого... чего-то такого земного, необходимого людям, пусть даже и бывшим.
– А ты разве не считаешь себя человеком?
– Нет. Я не человек, – сказал он. В его голосе чувствовалась грусть, сожаление о том, кем он стал. Я взглянула на него.
Он сидел, глядя в пол. Не знаю, что в нем было такого странного, необычного, что вызывала интерес, симпатию. Мне стало его жалко.
– Ладно, ангел, мне пора в школу. Ты со мной?
– А? Да-да… В школу… Я с тобой.
Глава четвертая.
Это очень непривычно – идти в школу, когда рядом с тобой идет какой-то чудак в белом балахоне и с картонными крыльями за спиной, которого к тому же никто не видит. Но день в школе прошел на редкость удачно. Семь уроков прошли очень быстро. Уставшая, я брела домой. Рядом был мой ангел. Тут я зачем-то сказала:
– Эх, как я хочу быстрее закончить четверть на отлично и уйти на каникулы!
– Один!.. – сказал ангел. Внезапно все вокруг меня закружилось, и… я оказалась у себя в комнате. В руках у меня был дневник. На последней странице красовались одни пятерки. В календаре на стене был отмечен день 26 марта, рядом аккуратная надпись "каникулы!"
– Это было не желание! Просто мысли вслух!
– Ничего не могу поделать… – сказал расстроенный ангел.
– Как?!
– И ангелы бывают бессильны…
– Так не честно! – вскрикнула я. Хорошо, что дома никого не было! – Как можно было, так бесполезно использовать свое желание?!
– Не расстраивайся… У тебя еще два желания.
– Одно. Второе я использую сейчас. Я хочу найти дело, которое бы нравилось, которое бы зацепило, затянуло…
– Два… – сказал ангел...
