Я готов уступить свои права на него за один миллион тумтумов... Просмотрев представленные бумаги...
- Nathalie! Как можешь ты говорить так, когда тело покойного еще здесь, в доме! Наконец, мне удалось дать понять maman, что я устала, совершенно изнемогаю...
"Не знаю". У него заблестели глаза. "Если ты не знаешь, что это, значит это - джаз". Потом с его ртом произошло что-т..
Чехов-драматург не только автор больших пьес, но и непревзойденный мастер малых форм, водевилей. "Из меня водевильные сюжеты прут как нефть из бакинских недр", — говорил он в одном из писем. К тому времени уже были написаны "О вреде табака", "Медведь", "Предложение". За ними последовали "Трагик поневоле", "Свадьба", "Юбилей". Водевили — не отдельная часть наследия Чехова-драматурга. Можно сказать, что и большие и малые его пьесы принадлежат к одной целостной и неразрывной трагикомической стихии. Здесь, в малых жанрах, мы тоже встречаемся с некими общими особенностями его сценического творчества. "Медведь" — единственный водевиль, где все кончается благополучно. Помещик Смирнов и "вдовушка с ямочками на щеках" Елена Ивановна Попова после ссоры, скандала, даже попытки стреляться неожиданно кончают "продолжительным поцелуем". Но уже герои "Предложения" как будто говорят на разных языках. Они не через недоразумение приходят к любви, а наоборот: хотят объясниться, но кончают полнейшим разнобоем. Герои "Свадьбы" и вовсе как будто не обмениваются словами, а скорее отгораживаются ими друг от друга. Задуманная так торжественно "свадьба с генералом" завершается полнейшим скандалом, конфузом и безобразием. Но, может быть, ярче и комичнее всего проведен чеховский принцип неосуществленного действия в водевиле "Юбилей". Директор банка, предприимчивый и самодовольный делец Шипучин задумал пышно отпраздновать пятнадцатилетие вверенного ему учреждения. Кажется, он предусмотрел все: бухгалтер Хирин пишет для него и за него доклад. Шипучин сочинил поздравительный адрес самому себе, который будут читать сослуживцы. Купил серебряный жбан, который они ему подарят. Продумано все, вплоть до малейшей мелочи. Но весь ход водевильного действия состоит в том, что стройный шипучинский план рушится. Директор боль ше всего заботится о, как он выражается, "ансамбле" на предстоящем празднике. Но весь этот "ансамбль" разрушается от грубого поведения бухгалтера, от неожиданно врывающейся жены Шипучина, от "беззащитной" госпожи Мерчуткиной — она допекает и доводит Шипучина до беспамятства делом, которое и вовсе "неотсюда". И за всем этим каскадом недоразумений, неурядиц, срывов подспудно ощущается мысль автора о бессмысленности, пошлости маленьких людей с их фальшивыми прожектами, затеями, претензиями. В чеховской записной книжке есть заметка: "Тогда человек станет лучше..." Это определение, как всегда у Чехова краткое, вводит нас в самую атмосферу его духовных и художнических исканий. Явственно звучит здесь вера в то, что человек может измениться, способен к нравственному пробуждению. Чехов противостоял тем литературным современникам, которые на все лады расписывали извечно дурные, порочные свойства человеческой души, видели в ней одни лишь звериные, жестокие начала. Чеховская вера в человека не отрывается от правды: читатель должен увидеть себя в литературе таким, "каков он есть". Иначе говоря, не выдуманным, не сочиненным, не поставленным на ходули или еще какие-нибудь искусственные подпорки. Художник призван "показать" человеку, каков он есть. Это слово тоже весьма характерно. Чехов убежден, что подлинному писателю противопоказано навязчивое комментирование поступков своих героев. Он должен убеждать читателя и зрителя не рассуждениями, не декларациями, не уговариванием, но правдивым изображением, "показом" героев. Вот как много скрыто в чеховской заметке, состоящей из одной короткой фразы. Воедино слиты в ней вера в человека и художественная правда. Чехов больше всего боялся односторонности и заданное™ в изображении характеров. "Современные драматурги, — писал он брату, — начиняют свои пьесы исключительно ангелами, подлецами и шутами — пойди-ка найди сии элементы во всей России! Найти-то найдешь, да не в таких крайних видах, какие нужны драматургам". Вот против этих "крайних видов", против умозрительного высветления или, наоборот, неоправданного очернения героев последовательно выступал Чехов. Изображенные им характеры правдивы, а потому неисчерпаемы.
Источник:http://www.litra.ru/
Тем временем:
... Отсюда у всех таких критиков укоренена привычка говорить бездоказательно, а эта привычка неминуемо влечет вслед за собою другую привычку - говорить безответственно. Развязный фельетонист объявляет одного писателя честным, другого бесчестным, одного независимым, другого продажным, одного талантливым, другого бездарным, и тоже не станет приводить в подкрепление своих слов ничего или приведет ничего не стоящую сплетню, вздорный намек, и, конечно, и он дальше ни за что не ответствует. Была ваша воля читать; в вашей же власти ему и верить или не верить.
Но зачем же читать, если не верить? Им верят. Справедливость заставляет сказать, что положительное отсутствие критических дарований, вследствие которого наши журналы давно в корень оскудели критическими статьями, у нас для многих отзывы фельетонистов преблагополучно заменяют критику, и публика на это не только не жалуется, но даже этих фельетончиков "спрашивает" и подчас очень нередко их "одобряет". Фельетонист объявит, что вещь дурна, и публика повторит это и погудит насчет обруганного автора. Фельетонист скажет, что этот роман фельетонен, и публика склоняется и к этому приговору, даже вовсе не замечая того, что самое определение фельетонности повести или романа она вычитала не более как в фельетоне. Что приобретут наши читатели от того, если мы без всяких доказательств скажем, что "Обрыв" г. Гончарова интересный и мастерской роман, а "Люди сороковых годов" г. Писемского - роман из рук вон плохой и слабый? Читатели вполне вправе не положиться на наши слова и вправе требовать, чтобы мы поддержали свое мнение доказательствами, а если мы таких доказательств не представим, то вправе не доверять нашему приговору. Излишнее доверие их в этом случае не только было бы неуместно, но оно возлагало бы на нас и слишком большую ответственность, которой мы вовсе не рискуем брать на себя. Мы никогда не считали удобным домогаться такого безграничного доверия к нашим суждения..
