Он не просто торговец. Он символ, мешающий нашей жизни. Сегодня, или, лучше сказать, особенно сегодня, Ясукити испытывал к этому уличному торговцу глухое раздражение...
- Ты проснулся? Тогда спускайся скорее, завтрак готов. Джоби встал с постели и раздвинул занавески...
"Сначала, - говорю я себе, - всё больше людей входит в театр, затем всё меньше. В конце концов никто уже не входит в театр". "Спектакль начался", - думаю я, встаю и направляюсь к центру города...
Вспомним рассказы А. П. Чехова. Лирический настрой, пронзительная грусть и смех... Таковы и его пьесы — пьесы необычные, а тем более казавшиеся странными чеховским современникам. Но именно в них ярче и тлубже всего проявилась “акварельность” красок писателя, его проникновенный лиризм, его пронзающая точность и откровенность. Любая пьеса Чехова имеет несколько планов, и то, что говорят герои, — отнюдь не то, что скрывает за их репликами сам автор. А то, что он скрывает, может быть, вовсе не то, что он хотел бы донести до зрителя... От этой многоплановости — сложности с определением жанра. Например, “Вишневый сад” сам автор назвал комедией. Но ведь пьеса-то грустная!.. Так в чем же дело? Как известно с самого начала, имение обречено; обречены и герои — Раневская, Гаев, Аня и Варя — им не на что жить, не на что надеяться. Предлагаемый Лопахиным выход для них невозможен. Сад для них символизирует прошлое, какую-то давнюю, прекрасную жизнь, когда все было легко и просто, и даже умели сушить вишню и возами отправлять в Москву... Но теперь сад состарился, урожайные годы редки, способ приготовления вишни забыт... Постоянное неблагополучие чувствуется за всеми словами и поступками героев... И даже надежды на будущее, высказанные одним из самых деятельных героев — Лопахиным, — неубедительны. Неубедительны и слова Пети Трофимова “вся Россия наш сад”, “надо работать”. Ведь сам Трофимов — “вечный студент”, который никак не может приступить к какой-либо серьезной деятельности. -Неблагополучие и в том, как развиваются отношения между персонажами, и в их разговорах. Каждый говорит о том, что его интересует в данный момент, и не слушает других. Героям Чехова свойственна трагическая “глухота”, поэтому в диалогах мешается важное и мелкое, серьезное и глупое. В пьесе, как и в человеческой жизни, перемешаны обстоятельства трагические (материальные трудности, неспособность героев к действию) и комические (например, падение Пети Трофимова с лестницы в самый напряженный момент). Везде виден разлад, даже в том, что слуги ведут себя, как господа. Фирс говорит, сравнивая прошлое и настоящее, что “все враздробь”. Существование этого человека словно бы напоминает молодым, что жизнь началась давно, еще до них. Символично и то, что его забывают в имении... И знаменитый “звук лопнувшей струны” — это тоже символ. Если натянутая струна — готовность, решительность, действенность, то лопнувшая — конец. Правда, есть еще неясная надежда, ведь повезло же соседнему помещику Симеонову-Пищику: он не лучше других, а у него то глину нашли, то прошла железная дорога. Аня — та просто уверена в будущем. Но везение — это случайность, которую не надо возводить в абсолют; Анина же уверенность — от молодости. Пьесам Чехова вообще не свойственно расставлять акценты, давать однозначные характеристики и четко определять будущие пути. Жизнь и грустна, и весела. Она трагична, непредсказуема, — об этом и говорит писатель в своих пьесах. И поэтому так трудно определить их жанр — ведь автор одновременно показывает все стороны нашей жизни...
Источник:http://www.litra.ru/
Тем временем:
... Но вот, в начале шестидесятых, моровое поветрие пебрины напрочь
загубило рассадники шелкопряда в Европе, пахнув к тому же за море, в Африку,
а по слухам, и в Индию. Когда в 1861 Эрве Жонкур вернулся из очередного
путешествия со свежей кладкой яиц, спустя два месяца почти весь выводок был
охвачен недугом. Для Лавильдье, как и для множества других мест,
благоденствие которых держалось на шелковом деле, тот год показался началом
конца. Наука была бессильна разгадать причины мора. Весь белый свет, до
крайних своих пределов, находился точно в плену у загадочного колдовства.
-- Весь, да не весь, -- тихо молвил Бальдабью. -- Да не весь, --
добавил он, разбавляя на два пальца свой "Перно".
6
Бальдабью был тем самым человеком, который появился в здешних краях
двадцать лет назад, прямиком направился к городскому голове, без объявлений
вломился в его кабинет, раскинул на столе шелковый шарф цвета вечерней зари
и спросил:
-- Как по-вашему, что это?
-- Женские фитюльки.
-- Не угадали. Фитюльки, только мужские: звонкая монета.
Городской голова велел выставить его за дверь. Тогда Бальдабью построил
вниз по реке прядильню, на опушке леса -- ригу для разведения шелкопряда, а
на развилке вивьерской дороги -- церковку в честь святой Агнессы. Нанял
десятка три работников, выписал из Италии диковинную деревянную машину --
сплошные шестеренки да колесики -- и не изрек ни слова еще семь месяцев.
Потом снова нагрянул к городскому голове и выложил на стол тридцать тысяч
франков крупными купюрами в аккуратных стопках.
-- Как, по-вашему, что это?
-- Звонкая монета.
-- Не угадали. Это доказательство того, что вы олух царя небесного.
Бальдабью собрал деньги, запихнул их в суму и пошел к выходу.
Городской голова остановил его:
-- Что от меня требуется, черт подери?
-- Ничего -- и вы станете самым богатым городским головой в округе.
Через пять лет в Лавильдье было семь прядилен; городок стал одним из
главных шелководческих и ткацких центров Европы...
