Я назову только два имени: художник Калазанс Нету и поэт Флорисвалдо Матос. Оба своими глазами видели, как покойный Аристобулу Негритуди расхохотался лежа в гробу, мертвее не..
Мне нужно узнать еще так много!" И вот уже Джонатан снова один в море - голодный, радостный, пытливый. Он изучал скорос..
Его собеседник, мистер Шелби, производил впечатление истинного джентльмена, а убранство и весь тон дома свидетельствовали о том, что хозяева е..
Их личные взаимоотношения начинаются в 1898 году, когда
совсем еще молодой Горький пишет Чехову в письме: “...Я хотел бы
объясниться Вам в искренней, беззаветной любви, кою питаю к Вам со времен
младых ногтей моих, я хотел бы выразить восторг перед удивительным талантом
Вашим...” Нам трудно сказать, как относился в то время к литературным
опытам Горького Чехов, но ответное письмо содержит добрые слова: “Дружески
жму руку”. Казалось бы, не так уж велика разница во времени начала их
творческой деятельности (первый рассказ Горького “Макар Чудра” выходит в
1892 году, а первый сборник Чехова “В сумерках” в 1887 году), но эта
разница в 5 лет весьма ощутима. Горький пережил революцию и стал
основателем социалистического реализма, Чехов не дожил до революции 13 лет
и считался писателем, завершающим традицию критического реализма. В этой
смерти был свой смысл: врач, он никогда бы не принял кровопролития и не
оправдал бы, как Горький, кровь во имя святой цели. Ранний Горький весь
пронизан скрытыми цитатами и ориентирами на Чехова. Широко использует он
чеховские приемы: открытые начало и конец, тесное переплетение философских
идей с бытовыми житейскими подробностями. Несмотря на то что Горький не
заостряет свое внимание на юмористических рассказах, он, вслед за Чеховым,
разрабатывает, скажем, толстовские идеи. В письме к Суворину Чехов называет
“основными положениями” толстовства обличение войны и суда, еще раньше, в
1886 году, выходит рассказ “В суде”, где показано не менее впечатляющее,
чем в романе “Воскресение”, заседание суда. А в 1894 году Горький
опубликовал повесть “Горемыка Павел”, где описал “великий акт человеческого
правосудия” над Павлом Арефьевым Гиблым. Манера изображения суда
чрезвычайно схожа с чеховской. Прокурор — добродушный человек с тараканьими
усами, способный придавать своему лицу свирепое выражение голодного
бульдога, защитник, злоупотребляющий жалкими словами. И на фоне этого
гротескного изображения — трагедия несчастного человека, которому не
разрешают в последний раз побывать на могиле убитой им женщины. Существует
ряд горьковских рассказов, определенно ориентированных на художественную
манеру Чехова. Очевидна связь между “Черным монахом” и “Ошибкой” Горького.
Однако чеховская идея Коврина об избранничестве трансформируется и
становится мыслью о всеобщем спасении людей Кравцова. Больше того, в
черного монаха Коврина не верит никто, идея жизни ради других так сильно
действует на Яро-славцева, что он начинает представлять себя — ни много ни
мало! — учеником Спасителя. Со временем пути творчества этих двух писателей
расходятся, но связующие нити еще есть. Оба писателя беспощадно срывают
маски с реальности, указывают на пошлость окружающей жизни. И главное —
чеховский и горьковский идеал человека некоторое время, пока положительным
героем Горького не стал революционер, схожи. В пьесе “Дядя Ваня” Астров
говорит о героине: “Она прекрасна, спора нет, но... ведь она только ест,
спит, гуляет, чарует нас красотой — и больше ничего. У нее нет никаких
обязанностей, на нее работают другие... А праздная жизнь не может быть
чистой”. Почти то же говорит и Фома Гордеев: “Красивый человек и жить
хорошо должен”. Горький найдет свой идеал позже — в новом герое —
революционере и в Ленине, а Чехов так и не найдет свой идеал. Скоро Горький
увидел ограниченность чеховского реализма в отсутствии призыва людей к
героическим поступкам, в отсутствии культа человека — активного
преобразователя действительности. В письме к жене, сразу после похорон
Чехова, Горький пишет о том, что пошлость в конечном счете восторжествовала
над гробом ее обличителя, и причину этого, несомненно, видит в пассивном ей
противостоянии. Не случайным является тот факт, что родным театром и для
пьес Чехова, и для пьес Горького стал МХТ. Но если, по словам
Станиславского, Горький — “главный начинатель и создатель
общественно-политической линии в Художественном театре”, то пьесы Чехова —
его главный психологический источник, “не будет его пьесы — театр потеряет
свой аромат”. Любопытно, что оба писателя переживали за судьбу чужих пьес,
хотя и писали принципиально о разном. Правда, пьеса “На дне” кажется иногда
немного чеховской. В ней также чувствуется томящая безысходность, гнетет
душный воздух застоявшейся жизни... Там нет положительного героя, который,
вынув свое горящее сердце, вел бы людей к светлому будущему. Там у людей
вообще нет будущего. Горький частично использует и некоторые чеховские
приемы: его герои также не слушают друг друга, невпопад произносят
символические фразы. В одной из своих статей Блок сказал, что Горький не
совсем интеллигент. Усомниться же в том, что истинным интеллигентом был
Чехов, не может никто. Вероятно, отсюда и берет начало столь разное
понимание роли интеллигенции. Для Чехова интеллигенция — лишь прослойка
общества, которая в большинстве своем в душе еще больше опошляется от
самодовольного сознания принадлежности к интеллигенции. Они вовсе не
интеллигенты в душе. А те, кто болезненно чувствуют, как Васильев в
“Припадке”, ужас и грязь общества, вынуждены пить на ночь бром.
Интеллигенция Горького — “ломовая лошадь истории”, которой предписано
вынести на себе тяжесть предводительства, ведя за собой народ, который
будет завершать дело революции. В написанном после смерти литературном
портрете человека с “мягкой, милой улыбкой” видно — Чехов остался для
Горького таким, каким он виделся в юности.
Тем временем:
... Люди естественные, разумные, существующие и все-таки -- жители миров других измерений. Индейцы Гватемалы, словно творения вымысла, нарисованные, вышитые, вылепленные, вытканные; индейцы майя, порождения прошлых солнц, не этого мятущегося солнца. Они идут и идут дорогами Гватемалы, непостижимо бессмертные. Они бессмертны, потому что одни сменяют других за прилавками рынков. Слова здесь роятся, кружат пчелами в неспешных разговорах. Плоды окрашивают в сочные краски одежды женщин. Никто никуда не торопится. Время принадлежит им. Они, предлагая товар, погружают руки в вулканы золотистых зерен, в сизые тучи нежнейших тамариндов, в темные ночи круглого перца и круглых шоколадных конфет-медалей, в терпентиновую хвою и в целебные листья. И воз- вращаются они на свои дороги горделивые и церемонные, ограбленные хозяева, ждущие возвращения зеленого огня. Они потеряли его. У них его отобрали. У них украли зеленый огонь, и на всю их землю пала печаль. Ни влаги, ни связи расстояний. Каждый умирал там, где жил. Джунгли, пыль. Одна лишь пыль между пальцами. Кривые улыбки зыбучих песков. Камни. Скорбь. Колючие пальцы. Длинные колючие пальцы. Подзорные трубы из пальмовых стволов, сделанные, чтобы буравить небо, целиться в высь, спрашивать у звезд, когдаже вернется зеленый огонь. Тогда они опять завладеют тем, что находится в чужих руках. У гватемальских индейцев-майя украли зеленый огонь, принадлежавшее им плодородие, но их книги вещают, что однажды взорвется неуемная жажда. Не только про воду и про ветер там сказано. Окаменелая смола хранит в памяти живое дерево, и глубокий исток этой жажды, и вопль этих людей, что идут и идут по дорогам, селениям, улицам и площадям Гватемалы. Города. Новые города. Новые, хотя и столетние. Двуглавые орлы, золотая лихорадка и теологии. Нет. не насадить в землях красочного праздника религию катакомб. Бедная Испания! Она взяла себе пустоту, обращенную в золото, и оставила кровавые традиции, мысли и чувства, насаждавшиеся крестами и шпагами в таких же древних городах, как этот, Гватемала Антигуа, многозвучный и затаившийся...
