Я назову только два имени: художник Калазанс Нету и поэт Флорисвалдо Матос. Оба своими глазами видели, как покойный Аристобулу Негритуди расхохотался лежа в гробу, мертвее не..
Мне нужно узнать еще так много!" И вот уже Джонатан снова один в море - голодный, радостный, пытливый. Он изучал скорос..
Его собеседник, мистер Шелби, производил впечатление истинного джентльмена, а убранство и весь тон дома свидетельствовали о том, что хозяева е..
Их личные взаимоотношения начинаются в 1898 году, когда
совсем еще молодой Горький пишет Чехову в письме: “...Я хотел бы
объясниться Вам в искренней, беззаветной любви, кою питаю к Вам со времен
младых ногтей моих, я хотел бы выразить восторг перед удивительным талантом
Вашим...” Нам трудно сказать, как относился в то время к литературным
опытам Горького Чехов, но ответное письмо содержит добрые слова: “Дружески
жму руку”. Казалось бы, не так уж велика разница во времени начала их
творческой деятельности (первый рассказ Горького “Макар Чудра” выходит в
1892 году, а первый сборник Чехова “В сумерках” в 1887 году), но эта
разница в 5 лет весьма ощутима. Горький пережил революцию и стал
основателем социалистического реализма, Чехов не дожил до революции 13 лет
и считался писателем, завершающим традицию критического реализма. В этой
смерти был свой смысл: врач, он никогда бы не принял кровопролития и не
оправдал бы, как Горький, кровь во имя святой цели. Ранний Горький весь
пронизан скрытыми цитатами и ориентирами на Чехова. Широко использует он
чеховские приемы: открытые начало и конец, тесное переплетение философских
идей с бытовыми житейскими подробностями. Несмотря на то что Горький не
заостряет свое внимание на юмористических рассказах, он, вслед за Чеховым,
разрабатывает, скажем, толстовские идеи. В письме к Суворину Чехов называет
“основными положениями” толстовства обличение войны и суда, еще раньше, в
1886 году, выходит рассказ “В суде”, где показано не менее впечатляющее,
чем в романе “Воскресение”, заседание суда. А в 1894 году Горький
опубликовал повесть “Горемыка Павел”, где описал “великий акт человеческого
правосудия” над Павлом Арефьевым Гиблым. Манера изображения суда
чрезвычайно схожа с чеховской. Прокурор — добродушный человек с тараканьими
усами, способный придавать своему лицу свирепое выражение голодного
бульдога, защитник, злоупотребляющий жалкими словами. И на фоне этого
гротескного изображения — трагедия несчастного человека, которому не
разрешают в последний раз побывать на могиле убитой им женщины. Существует
ряд горьковских рассказов, определенно ориентированных на художественную
манеру Чехова. Очевидна связь между “Черным монахом” и “Ошибкой” Горького.
Однако чеховская идея Коврина об избранничестве трансформируется и
становится мыслью о всеобщем спасении людей Кравцова. Больше того, в
черного монаха Коврина не верит никто, идея жизни ради других так сильно
действует на Яро-славцева, что он начинает представлять себя — ни много ни
мало! — учеником Спасителя. Со временем пути творчества этих двух писателей
расходятся, но связующие нити еще есть. Оба писателя беспощадно срывают
маски с реальности, указывают на пошлость окружающей жизни. И главное —
чеховский и горьковский идеал человека некоторое время, пока положительным
героем Горького не стал революционер, схожи. В пьесе “Дядя Ваня” Астров
говорит о героине: “Она прекрасна, спора нет, но... ведь она только ест,
спит, гуляет, чарует нас красотой — и больше ничего. У нее нет никаких
обязанностей, на нее работают другие... А праздная жизнь не может быть
чистой”. Почти то же говорит и Фома Гордеев: “Красивый человек и жить
хорошо должен”. Горький найдет свой идеал позже — в новом герое —
революционере и в Ленине, а Чехов так и не найдет свой идеал. Скоро Горький
увидел ограниченность чеховского реализма в отсутствии призыва людей к
героическим поступкам, в отсутствии культа человека — активного
преобразователя действительности. В письме к жене, сразу после похорон
Чехова, Горький пишет о том, что пошлость в конечном счете восторжествовала
над гробом ее обличителя, и причину этого, несомненно, видит в пассивном ей
противостоянии. Не случайным является тот факт, что родным театром и для
пьес Чехова, и для пьес Горького стал МХТ. Но если, по словам
Станиславского, Горький — “главный начинатель и создатель
общественно-политической линии в Художественном театре”, то пьесы Чехова —
его главный психологический источник, “не будет его пьесы — театр потеряет
свой аромат”. Любопытно, что оба писателя переживали за судьбу чужих пьес,
хотя и писали принципиально о разном. Правда, пьеса “На дне” кажется иногда
немного чеховской. В ней также чувствуется томящая безысходность, гнетет
душный воздух застоявшейся жизни... Там нет положительного героя, который,
вынув свое горящее сердце, вел бы людей к светлому будущему. Там у людей
вообще нет будущего. Горький частично использует и некоторые чеховские
приемы: его герои также не слушают друг друга, невпопад произносят
символические фразы. В одной из своих статей Блок сказал, что Горький не
совсем интеллигент. Усомниться же в том, что истинным интеллигентом был
Чехов, не может никто. Вероятно, отсюда и берет начало столь разное
понимание роли интеллигенции. Для Чехова интеллигенция — лишь прослойка
общества, которая в большинстве своем в душе еще больше опошляется от
самодовольного сознания принадлежности к интеллигенции. Они вовсе не
интеллигенты в душе. А те, кто болезненно чувствуют, как Васильев в
“Припадке”, ужас и грязь общества, вынуждены пить на ночь бром.
Интеллигенция Горького — “ломовая лошадь истории”, которой предписано
вынести на себе тяжесть предводительства, ведя за собой народ, который
будет завершать дело революции. В написанном после смерти литературном
портрете человека с “мягкой, милой улыбкой” видно — Чехов остался для
Горького таким, каким он виделся в юности.
Тем временем:
..... "Я, говорит, тут сторона, а вы как поживаете?" Русскому человеку больно от него досталось — и русский человек его любит, потому что и Даль любит русского человека, любит дворника с его съедомым утиральником и с грязной щеткой, на которую он в раздумье опирает свою бороду. Слог у Даля чисто русский, немножко мешковатый, немножко небрежный (и нам крайне нравится эта мешковатость и небрежность), но меткий, живой и ладный. Казак Луганский (недаром казак!) не поднимается на ходули, не говорит нам: "Я, господа, вам расскажу то и то; я презлой, преумный и пренасмешливый человек..." Куда! Послушать его — он ниже травы, тише воды. Но в его рассказах то и дело попадаются вещицы, от которых так и хочется подпрыгнуть, между тем как в произведениях тех ученых и красноречивых господ всё есть, кроме непредвиденного... А нас, грешных людей, буквоедов, только непредвиденное и радует. Даже иногда обидно становится читателю: за что ж русский человек отдан весь во владение этому казаку? А делать нечего!.. Иногда, правда, казак балагурит немного, щеголяет "словечками"... но за кем греха не водится! Надобно также признаться, что г. Далю не всегда удаются его большие повести; связать и распутать узел, представить игру страстей, развить последовательно целый характер — не его дело, по крайней мере тут он не из первых мастеров; но где рассказ не переходит за черту "физиологии", где автор пишет с натуры, ставит перед вами или брюхача-купца, ила русского мужичка на завалинке, дворника, денщика, помещика-угостителя, чиновника средней руки — вы не можете не прийти в упоение... Произведения г. Даля, переведенные, едва ли могли бы понравиться иностранцам: в них уже чересчур пахнет русским духом, они слишком исключительно народны; но мы любуемся ими, не потому только, что вот, мол, как верно списано это лицо,— а потому, что русскому всё русское любо, как бы оно ни было подчас смешно. Мы, грешные люди, сознаёмся, находим особенную прелесть в том, что мужики на святой не вспахали-таки земли, несмотря на свои разумные речи,— в том, что денщик делит весь мир на две половины, на своих и на несвоих, и так уж и поступает с ними...
