стве и в противуположность раздроблению Христа на личности и произвольно-личному толкованию Библии в протестантизме - таков широкий смысл малой по объему и великой по содержа..
Но сейчас Вы не можете ничего понять. Темнота не позволяет установить, хорош ли этот лес ("Э-эх!") или плох ("Э-эх!"). Но я-то знаю, что лес, где мы находимся, плох и что лес, куда мы сейчас войдем, хорош...
озьми, всякая называется "То да се -- 2000", норовя внушить мысль, что она де посвящена наиважнейшим вопросам, рассмотрение которых невесть почему было отложено на целую тысячу лет..
Когда весной 1901 года у Чехова возник замысел «Вишневого сада», ему представлялось, что пьеса эта будет «веселая, легкомысленная», «непременно смешная, очень смешная», «где бы черт ходил коромыслом». 1 марта 1903 года он «разложил бумагу на столе и написал заглавие» и, беря в расчет исполнителей Художественного театра, в сентябре завершил в черновом виде «не драму, а комедию, местами даже фарс». 14 октября беловая рукопись пьесы была отправлена в Москву, где через неделю, 20 октября, Немирович-Данченко прочитал ее труппе театра. Станиславский, объяснив в письме автору, что «это не комедия, не фарс, как Вы писали, — это трагедия», немедленно приступил к репетициям, распределив роли в соответствии с собственным представлением о произведении как о «тяжелой, грузной драме» русской жизни. Примерно в том же ключе, игнорируя авторские ремарки и создавая чаемый режиссером «левитановский» тон, Симов писал и декорации. В декабре 1903 года Чехов приехал в Москву и начал ходить на репетиции, что, как вспоминал позднее Станиславский, «спутало нас всех»: актеры его не устраивали (он просил заменить их другими), как не устраивало его и то, что «веселую комедию» играют чересчур тяжело (впоследствии он напишет: «Немирович и Алексеев в моей пьесе видят положительно не то, что я написал, и я готов дать какое угодно слово, что оба они ни разу не прочли внимательно моей пьесы»).
17 января состоялось первое представление пьесы А. П. Чехова "Вишневый сад" на сцене Московского Художественного театра. В спектакле участвовали: О. Л. Книппер (Раневская), М. П. Лилина (Аня), М. Ф. Андреева (Варя), К. С. Станиславский (Гаев), Л. М. Леонидов (Лопахин), В. И. Качалов (Трофимов), И. М. Москвин (Епиходов), А. Р. Артем (Фирс) и др.
Премьера имела, по словам Станиславского, «лишь средний успех, и мы осуждали себя за то, что не сумели, с первого же раза, показать наиболее важное, прекрасное и ценное в пьесе». Вскоре в интеллигентных изданиях появились рецензии: консерваторы ругали спектакль за изображение безвольности дворянства перед энергией «кулака» Лопахина; либералы, присвоив Чехову ярлык «певца вишневых садов», хвалили за элегическую трактовку судьбы дворянства; символисты видели в спектакле мистическую трагедию о «роке», который «неслышно подкрадывается к обессиленным»; революционные демократы оценили пьесу и спектакль в основном отрицательно (Короленко был недоволен недостаточно критическим отношением Чехова к «эпигонам крепостничества», Горькому не нравилась «тоска», а Воровский в статье «Лишние люди» писал о «праздности, бессилии и тунеядстве» «гнилой среды»). В целом, критики сходились в том, что, как высказался Валерий Брюсов, «хорошая пьеса, но это ни в каком случае не создание искусства», «драматические положения очень не новы», а идея — «мелкая».
На премьеру Чехова привезли чуть ли не силой, да и то только к концу третьего действия. А в последнем антракте устроили, с помпой, с длинными речами и подношениями, чествование по поводу 25-летия его литературной деятельности. «На самом юбилее, — вспоминал впоследствии Станиславский, — он не был весел, точно предчувствуя свою близкую кончину. Когда после третьего акта он, мертвенно бледный и худой, стоя на авансцене, не мог унять кашля, пока его приветствовали с адресами и подарками, у нас болезненно сжалось сердце. Из зрительного зала ему крикнули, чтобы он сел. Но Чехов нахмурился и простоял все длинное и тягучее торжество юбилея, над которым он добродушно смеялся в своих произведениях. Но и тут он не удержался от улыбки. Один из литераторов начал свою речь почти теми же словами, какими Гаев приветствует старый шкаф в первом акте: «Дорогой и многоуважаемый... (вместо слова «шкаф» литератор вставил имя Антона Павловича)... приветствуя вас» и т. д. Антон Павлович покосился на меня — исполнителя Гаева, и коварная улыбка пробежала по его губам. Юбилей вышел торжественным, но он оставил тяжелое впечатление. От него отдавало похоронами. Было тоскливо на душе…
Антон Павлович умер, так и не дождавшись настоящего успеха своего последнего благоуханного произведения».
источник: Федеральное агентство по культуре и кинематографии - http://www.rosculture.ru/
Тем временем:
... На дворе верный страж дома - большая дворная собака встретила его с униженными ласками; но он взбежал на крыльцо, не заметив даже доброго Бостона. В доме все было безмолвно; только звук шпор и стук палаша, ударяющегося по ступеням, раздавались в тишине. Молодой кирасир вошел в первую комнату, хотел идти далее... вдруг отворилась дверь, и прекрасная девушка кинулась, в его объятия. - Это ты, Изидор? - сказала она в радостном восторге, - слава богу! - Анюта, милая, дорогая Анюта! - вскричал Изидор, прижимая ее к кирасу, - зачем вы еще в Москве? где матушка? - Тише, Изидор, тише!., матушка нездорова... она - очень больна. Изидор вздрогнул. - Больна! - произнес он дрожащим голосом. - Больна! и в такое время!.. Ты знаешь, Анюта... - Знаю, мой Изидор, - отвечала Анюта со слезами, - -знаю, что неприятель будет в Москве, и отчаяние овладело было мною... Но ты с нами, и я теперь спокойна! Они услышали голос матери, зовущий Анюту. Изидор хотел идти с нею, но она его остановила. - Ради бога! - сказала она, - подожди меня здесь, Изидор! Матушка очень слаба; надобно ее приготовить к. свиданию с тобою. - Она ушла и оставила его одного. Изидор, сложив руки, стоял среди комнаты, погруженный в тяжкую думу. Мысли, одна другой печальнее, одна другой ужаснее, теснились в его голове: неприятель вступит в город, а его мать больна и не может спастись! Анюта должна остаться с нею!.. Он любил мать со всею горячностию доброго сына; но Анюта, сирота, воспитанная в их доме, была его невеста! Он содрогался от ужаса, когда помышлял, что больная его мать будет в руках неприятеля; но кровь застывала в его жилах, самое мучительное чувство раздирало его сердце, когда представлялась ему Анюта, прелестная Анюта, во власти неистового врага! Анюта позвала его к матери. Старушка лежала в постели; бледность покрывала лицо ее. С трудом протянула она к нему руку. - Сын мой, - сказала она умирающим голосом, - благодарю создателя, что мне довелось тебя еще раз увидеть!.. Я не ожидала такого счастия. По крайней мере теперь умру спокойно...
