Чайковский и Чехов

В 1890 году Антон Чехов выпустил сборник рассказов "Хмурые люди" с посвящением Петру Чайковскому. Казалось бы, что могло быть общего у молодого писателя, пусть и подающего надежды, с прославленным композитором? Оказывается, музыка занимала немалое место в жизни Чехова.

Детство и юность писателя прошли в Таганроге, провинциальном городе, необычном как по составу населения, так и по традициям, особенно в области музыкальной культуры. Старший брат Чехова Александр вспоминал: "Иностранная, т. е. греческая и итальянская, аристократическая молодежь воспитывалась на музыке, и не было почти ни одного греческого и итальянского дома, из окон которого в тихий южный летний вечер не доносились бы звуки фортепиано, скрипки или виолончели и не разливались бы в лениво засыпавшем воздухе голосовые соло и дуэты из "Травиаты", "Трубадура"..." Негоцианты греческого и итальянского происхождения приглашали на гастроли итальянскую оперу. Бывала в Таганроге на гастролях и российская опера. И ничего не было удивительного, что на улицах арии из опер распевали извозчики, грузчики, прислуга.

Естественно, такое повальное увлечение музыкой не обошло юного Чехова. Он бывал на спектаклях оперы, оперетты, на концертах. Любил симфоническую музыку. В Таганроге он мог слышать и сочинения Чайковского. Но лично познакомился с композитором, когда переехал в Москву. Чехов, тогда студент-медик, не оставался в стороне от музыкальной жизни столичного города. Он увлекся Чайковским и позже признавался: "Я ужасно люблю его музыку".

Однако первый шаг к знакомству сделал не писатель, а композитор. В апреле 1887 года в одной из газет он увидел рассказ Чехова "Миряне" ("Письмо"). Талант молодого автора так пленил Чайковского, что он решил написать ему. Письмо отправил в редакцию газеты. Правда, оно не попало к адресату.

Знаменитый композитор не случайно обратил внимание на молодого писателя. Его друг - композитор Г.А. Ларош - утверждал, что Чайковский был в значительной мере рожден литератором. Он раньше многих специалистов увидел в Чехове восходящую звезду на российском литературном небосклоне. В письмах композитору С. Танееву утверждал, что Чехов становится новым большим русским талантом, будущим столпом нашей словесности.

В 1888 году Чехов приехал в Петербург и посетил дом поэта Плещеева, где познакомился с братом Чайковского - Модестом Ильичом. И так ему понравился, что был приглашен на завтрак, а там присутствовал и Петр Ильич. Эта встреча произвела на Чехова ошеломляющее впечатление. И не только потому, что он сидел за одним столом и беседовал с любимым композитором. Его поразило, что этот великий человек знает его творчество и ценит его талант. Уже тогда он решил один из новых сборников посвятить Петру Ильичу. В октябре 1889 года Чехов обратился с письмом к Чайковскому, в котором просил разрешения на такое посвящение. А через день композитор пришел в гости к Чехову и дал свое согласие.

В тот день Антона Павловича ожидал еще один сюрприз. Через несколько часов посыльный вручил ему пакет от Чайковского. Тот писал: "Посылаю при сем свою фотографию и убедительно прошу вручить посланному вашу". На подаренной фотографии Чайковский смотрится собранным, суровым, на лице отражена напряженная работа мысли. В верхней части фотографии надпись: "А.П. Чехову от пламенного почитателя. П. Чайковский 14 окт. 89".

Посыльному были вручены фотография, письмо и книга. На своем фото Антон Павлович написал: "Петру Ильичу Чайковскому на память о сердечно преданном и благодарном почитателе. Чехов". А в письме были такие слова: "Посылаю вам фотографию и книгу, и послал бы солнце, если бы оно принадлежало мне". На книге, которую автор подарил композитору, он сделал надпись: "Петру Ильчу Чайковскому от будущего либреттиста 89.14.ХI А. Чехов". Видимо, Чехов был так сильно взволнован, что вместо октября ошибочно указал ноябрь. Надпись требует еще одного пояснения: дело в том, что Чайковский предложил Чехову написать для него либретто по повести Лермонтова "Бэла". В то время композитор вынашивал мысль создать оперу по этому произведению. Задумка не была осуществлена.

Посвящение нового сборника Чайковскому было событием не только для молодого Чехова, но и для композитора. Он писал брату Модесту: "Представь себе, Чехов написал мне, что хочет посвятить мне свой новый сборник рассказов. Я был у него с благодарностью. Ужасно горжусь и радуюсь".

Вскоре Чайковский уезжает в Италию, где пишет оперу "Пиковая дама". А Чехов отправляется в многомесячное путешествие на Сахалин, остров ссыльных. Изучает положение жизни отверженных и проводит перепись жителей этой окраины Российской империи. В период подготовки к поездке он написал Модесту Ильичу: "Через полторы-две недели выйдет в свет моя книжка, посвященная Петру Ильичу. Я готов день и ночь стоять почетным караулом у крыльца того дома, где живет Петр Ильич, - до такой степени я уважаю его. Если говорить о рангах, то в русском искусстве он теперь занимает второе место после Льва Толстого, который давно уже сидит на первом. (Третье я отдаю Репину, а себе беру девяносто восьмое)".

Отсвет творчества Чайковского, его музыки лежит на сочинениях Чехова, особенно на его пьесах. Они очень музыкальны. Это заметили даже при переводе на иностранные языки. Доказательством может служить мнение Андре Моруа: "Любая пьеса Чехова подобна музыкальному произведению".

... Даже упоминание его в художественной литературе было запрещено.
Наши корабли мира патрулировали тридцатый и сто семьдесят пятый градусы. Только секретные правительственные архивы могут дать сведения о том, какие корабли с той стороны они могли останавливать, но я, сам морской офицер, из служебных преданий сумел извлечь только то, что прошло уже два века с тех пор, как последний раз виднелся дымок или парус восточнее 30° или западнее 175°. О судьбе провинций, лежащих по ту сторону, мы могли лишь гадать. Вполне вероятно, что они были захвачены военщиной, так стремительно выдвинувшейся в Китае после падения республики и отвоевавшей Манчжурию и Корею у России и Японии, а заодно поглотившей и Филиппины.
Двести шесть лет назад моим знаменитым предком, адмиралом Тарком, была вручена копия указа 1972 года именно китайскому главнокомандующему, и на пожелтевших страницах его дневника я прочел, что судьба Филиппин уже тогда была предсказана китайскими морскими офицерами.
Да, более двух столетий никто не пересекал 30-го и 175-го градусов до тех пор, пока случай не заставил меня пересечь их дважды — туда и обратно — и общественное мнение, возмущенное действующими до сих пор приказами наших давно скончавшихся предков, не потребовало, чтобы мою историю узнал весь мир и чтобы запрет, допускающий существование мира, процветания и счастья только между 30 и 175 градусами, был отменен.
Я счастлив, что стал орудием в руках Провидения и смог приподнять завесу над погруженной во мрак Европой, и что-то сделать для прекращения увиденных мною страданий, деградации и ужасающего невежества.
Я не увижу полного перерождения диких орд Восточного полушария — на это, может быть, уйдет жизнь многих поколений, настолько велико одичание, но я знаю, что труд этот уже начат, и я горжусь той долей в нем, что мои щедрые соотечественники мне предоставили.
Правительству я уже представил полный официальный доклад о своих приключениях по ту сторону тридцатого. В повести я хочу рассказать свою историю менее формально и, я надеюсь более увлекательно; правда, я всего лишь морской офицер и не обладаю ни малейшими литературными способностями, из-за чего возможности мои ограничены...