Новогодние великомученники

На улицах картина ада в золотой раме. Если бы не праздничное выражение на лицах дворников и городовых, то можно было бы подумать, что к столице подступает неприятель. Взад и вперед с треском и шумом снуют парадные сани и кареты... На тротуарах, высунув языки и тараща глаза, бегут визитеры... Бегут они с таким азартом, что, ухвати жена Пентефрия какого-нибудь бегущего коллежского регистратора за фалду, то у нее в руках осталась бы не одна только фалда, но весь чиновничий бок с печенками и с селезенками... Вдруг слышится пронзительный полицейский свист. Что случилось? Дворники отрываются от своих позиций и бегут к свистку... - Разойдитесь! Идите дальше! Нечего вам здесь глядеть! Мертвых людей никогда не видали, что ли? Нарррод... У одного из подъездов на тротуаре лежит прилично одетый человек в бобровой шубе и новых резиновых калошах... Возле его мертвецки бледного, свежевыбритого лица валяются разбитые очки. Шуба на груди распахнулась, и собравшаяся толпа видит кусочек фрака и Станислава третьей степени. Грудь медленно и тяжело дышит, глаза закрыты... - Господин! - толкает городовой чиновника.- Господин, не ведено тут лежать! Ваше благородие! Но господин--ни гласа, ни воздыхания... Повозившись с ним минут пять и не приведя его в чувство, блюстители кладут его на извозчика и везут в приемный покой... - Хорошие штаны! - говорит городовой, помогая фельдшеру раздеть больного.- Должно, рублей шесть стоят! И жилетка ловкая... Ежели по штанам судить, то из благородных... В приемном покое, полежав часа полтора и выпив целую склянку валерьяны, чиновник приходит в чувство... Узнают, что он титулярный советник Герасим Кузьмич Синклетеев. - Что у вас болит? - спрашивает его полицейский врач. - С Новым годом, с новым счастьем...- бормочет он, тупо глядя в потолок и тяжело дыша. - И вас также... Но... что у вас болит? Отчего вы упали? Припомните-ка! Вы пили что-нибудь? - Не... нет... - Но отчего же вам дурно сделалось? - Ошалел-с... Я... я визиты делал... - Много, стало быть, визитов сделали? - Не.. нет, не много-с... От обедни пришедши... выпил я чаю и пошел к Николаю Михайлычу... Тут, конечно, расписался... Оттеда пошел на Офицерскую... к Качалкину... Тут тоже расписался... Еще, помню, тут в передней меня сквозняком продуло... От Качалкина на Выборгскую сходил, к Ивану Иванычу... Расписался... - Еще одного чиновника привезли! - докладывает городовой. - От Ивана Иваныча,- продолжает Синклетеев,- к купцу Хрымову рукой подать... Зашел поздравить... с семейством... Предлагают выпить для праздника... А как не выпить? Обидишь, коли не выпьешь... Ну, выпил рюмки три... колбасой закусил... Оттуда на Петербургскую сторону к Лиходееву... Хороший человек... - И все пешком? - Пешком-с... Расписался у Лиходеева... От него пошел к Пелагее Емельяновне... Тут завтракать посадили и кофеем попотчевали. От кофею распарился, оно, должно быть, в голову и ударило... От Пелагеи Емельяновны пошел к Облеухову... Облеухова Василием звать, именинник... Не съешь именинного пирога - обидишь... - Отставного военного и двух чиновников привезли!--докладывает городовой... - Съел кусок пирога, выпил рябиновой и пошел на Садовую к Изюмову... У Изюмова холодного пива выпил... в горло ударило... От Изюмова к Кошкину, потом к Карлу Карлычу... оттеда к дяде Петру Семенычу... Племянница Настя шоколатом попоила... Погом к Ляпкину зашел... нет, вру, не к Ляпкину, а к Дарье Никодимовне. От нее уж к Ляпкину пошел... Ну-с, и везде хорошо себя чувствовал... Потом у Иванова, Курдюкова и Шиллера был, у полковника Порошкова был, и там себя хорошо чувствовал... У купца Дунькина был... Пристал ко мне, чтоб я коньяк пил и сосиску с капустой ел... Выпил я рюмки три... пару сосисок съел - и тоже ничего... Только уж потом, когда от Рыжова выходил, почувствовал в голове... мерцание -Ослабел... Не знаю, отчего... - Вы утомились... Отдохните немного, и мы вас домой отправим... - Нельзя мне домой...--стонет Синклетеев.- Нужно еще к зятю Кузьме Вавилычу сходить... к экзекутору, к Наталье Егоровне... У многих я еще не был... - И не следует ходить. - Нельзя... Как можно с Новым годом не поздравить? Нужно-с... Не сходи к Наталье Егоровне, так жить не захочешь... Уж вы меня отпустите, господин доктор, не невольте... Синклетеев поднимается и тянется к одеже. - Домой езжайте, если хотите,- говорит доктор,- но о визитах вам думать даже нельзя... - Ничего-с, бог поможет...- вздыхает Синклетеев.- Я потихонечку пойду... Чиновник медленно одевается, кутается в шубу и, пошатываясь, выходит на улицу. - Еще пятерых чиновников привезли! - докладывает городовой.- Куда прикажете положить?

...И.Шувалову] плодов сего училища. Я не знаю, каким образом
попал я и брат мой в сие число избранных учеников. Директор с своею
супругою и человек десять нас, малолетних, отправились в Петербург зимою.
Сие путешествие было для меня первое и, следственно, трудное, так, как и
для всех моих товарищей; но благодарность обязывает меня к признанию, что
тягость нашу облегчало весьма милостивое внимание начальника. Он и супруга
его имели смотрение за нами, как за детьми своими; и мы с братом, приехав в
Петербург, стали в доме родного дяди нашего. Он имеет характер весьма
кроткий, и можно с достоверностью сказать, что во всю жизнь свою с
намерением никого не только делом, ниже словом не обидел.
Чрез несколько дней директор представил нас куратору. Сей
добродетельный муж, которого заслуг Россия позабыть не должна, принял нас
весьма милостиво и, взяв меня за руку, подвёл к человеку, которого вид
обратил на себя почтительное моё внимание. То был бессмертный Ломоносов! Он
спросил меня: чему я учился? "По-латыни", - отвечал я. Тут начал он
говорить о пользе латинского языка с великим, правду сказать, красноречием.
После обеда в тот же день были мы во дворце на куртаге; но государыня не
выходила. Признаюсь искренно, что я удивлён был великолепием двора нашей
императрицы. Везде сияющее золото, собрание людей в голубых и красных
лентах, множество дам прекрасных, наконец, огромная музыка - всё сие
поражало зрение и слух мой, и дворец казался мне жилищем существа выше
смертного. Сему так и быть надлежало: ибо тогда был я не старее
четырнадцати лет, ничего ещё не видывал, всё казалось мне ново и прелестно
<...>
Но ничто в Петербурге так меня не восхищало, как театр, который я
увидел в первый раз отроду. Играли русскую комедию, как теперь помню,
"Генрих и Пернилла" [комедию Л.Голберга в русском переводе]. Тут я видел
Шуйского, который шутками своими так меня смешил, что я, потеряв
благопристойность, хохотал из всей силы...