На гвозде

По Невскому плелась со службы компания коллежских регистраторов и губернских секретарей. Их вел к себе на именины именинник Стручков. - Да и пожрем же мы сейчас, братцы! - мечтал вслух именинник.- Страсть как пожрем! Женка пирог приготовила. Сам вчера за мукой бегал. Коньяк есть... воронцовская... Жена, небось, заждалась! Стручков обитал у черта на куличиках. Шли, шли к нему и наконец пришли. Вошли в переднюю. Носы почувствовали запах пирога и жареного гуся. - Чувствуете? - спросил Стручков и захихикал от удовольствия.- Раздевайтесь, господа! Кладите шубы на сундук! А где Катя? Эй, Катя! Сбор всех частей прикатил! Акулина, поди помоги господам раздеться! - А это что такое? - спросил один из компании, указывая на стену. На стене торчал большой гвоздь, а на гвозде висела новая фуражка с сияющим козырьком и кокардой. Чиновники поглядели друг на друга и побледнели. - Это его фуражка! - прошептали они.- Он... здесь!?! - Да, он здесь,- пробормотал Стручков.- У Кати... Выйдемте, господа! Посидим где-нибудь в трактире, подождем, пока он уйдет. Компания застегнула шубы, вышла и лениво поплелась к трактиру. - Гусем у тебя пахнет, потому что гусь у тебя сидит! - слиберальничал помощник архивариуса.- Черти его принесли! Он скоро уйдет? - Скоро. Больше двух часов никогда не сидит. Есть хочется! Перво-наперво мы водки выпьем и килечкой закусим... Потом повторим, братцы... После второй сейчас же пирог. Иначе аппетит пропадет... Моя женка хорошо пироги делает. Щи будут... - А сардин купил? - Две коробки. Колбаса четырех сортов... Жене, должно быть тоже есть хочется... Ввалился, черт! Часа полтора посидели в трактире, выпили для блезиру по стакану чаю и опять пошли к Стручкову. Вошли в переднюю. Пахло сильней прежнего. Сквозь полуотворенную кухонную дверь чиновники увидели гуся и чашку с огурцами. Акулина что-то вынимала из печи. - Опять неблагополучно, братцы! - Что такое? Чиновныежелудки сжались от горяж голод не тетка, а на подлом гвозде висела кунья шапка. - Это Прокатилова шапка,- сказал Стручков.Выйдемте, господа! Переждем где-нибудь... Этот недолго сидит... - И у этого сквернавца такая хорошенькая жена! - послышался сиплый бас из гостиной. - Дуракам счастье, ваше превосходительство! - аккомпанировал женский голос. - Выйдемте! - простонал Стручков. Пошли опять в трактир. Потребовали пива. - Прокатилов - сила! - начала компания утешать Стручкова.- Час у твоей посидит, да зато тебе... десять лет блаженства. Фортуна, брат! Зачем огорчаться? Огорчаться не надо. - Я и без вас знаю, что не надо. Не в том дело! Мне обидно, что есть хочется! Через полтора часа опять пошли к Стручкову. Кунья шапка продолжала висеть на гвозде. Пришлось опять ретироваться. Только в восьмом часу вечера гвоздь был свободен от постоя и можно было приняться за пирог! Пирог был сух, щи теплы, гусь пережарен - все перепортила карьера Стручкова! Ели, впрочем, с аппетитом.

... Все семейство его состояло из старухи Устиньи, которая ходила за ним, как за ребенком, и огромной датской собаки, Плутуса, за которой он ходил, как за сыном. Сначала являлась у него мысль, что жизнь его не полна, что нет никого, кто встретил бы его при возвращении в небольшой домик, что на Поварской, кто стер бы пот и пыль не только с лица, но и с души. Мысль эта занимала его несколько времени; он даже намекал об этом Устинье, и Устинья советовалась тайком от него с ворожеею, какая будет невеста:
   трефовая или червонная; но как приступить к такому трудному делу? Между тем время шло, шло, а Иван Сергеевич старелся да старелся. Потом являлась еще другая мысль. У него было душ сто крестьян в Смоленской губернии, из коих пятьдесят платили оброк, а прочие, зная нрав барина, платили только старосте за право не давать ни копейки помещику. Почему ж не ехать в свою деревню, не завести хозяйство, не сеять лозу и клевер, не пахать по-голландски нашу русскую землю? И вот он купил все тома "Трудов Вольного экономического общества". Но какое страшное одиночество! Сверх того, и на это надобно было более решимости, нежели у Ивана Сергеевича было. Что ж делать? Остаться холостым в Москве - это было всего легче, стоило только продолжать жить. Правда, горькие минуты бывают с человеком, который, думая до 45 лет, что из себя сделать, увидит наконец, что уж выбор невозможен и что некуда себя деть, а остается доживать свой век, пока бог грехам терпит. В эти горькие минуты, которые бывали, впрочем, очень редко, Иван Сергеевич брал шляпу, палку из сахарного тростника и отправлялся или гулять до тех пор, пока физическая усталость сделается отдыхом моральной, или к одному из двух-трех знакомых, просиживал там несколько часов и потом преспокойно возвращался домой, где на лестнице ожидал его Плутус, а в горнице - Устинья. Но сутки состоят из 24 часов, и потому за всеми посещениями, за сном, за обедом остается еще много времени; его Иван Сергеевич употреблял на приведение в порядок своих вещей и на чтение...