Драматург

В кабинет доктора входит тусклая личность с матовым взглядом и катаральной физиономией. Судя по размерам носа и мрачно меланхолическому выражению лица, личность не чужда спиртных напитков, хронического насморка и философии. Она садится в кресло и жалуется на одышку, отрыжку, изжогу, меланхолию и противный вкус во рту. - Чем вы занимаетесь?- спрашивает доктор. - Я - драматург!- заявляет личность не без гордости. Доктор мгновенно проникается уважением к пациенту и почтительно улыбается. - Ах, это такая редкая специальность...- бормочет он.- Тут такая масса чисто мозговой, нервной работы! - По-ла-гаю... - Писатели так редки... их жизнь не может походить на жизнь обыкновенных людей... а потому я просил бы вас описать мне ваш образ жизни, ваши занятия, привычки, обстановку... вообще какой ценой достигается вам ваша деятельность... - Извольте-с...- соглашается драматург.- Встаю я, сударь мой, часов этак в двенадцать, а иногда и раньше... Вставши, сейчас же выкуриваю папиросу и выпиваю две рюмки водки, а иногда и три... Иногда, впрочем, и четыре, судя по тому, сколько выпил накануне... Так-с... Если же я не выпиваю, то у меня начинает рябить в глазах и стучать в голове. - Вероятно, вы вообще много пьете? - Не-ет, где же много? Если пью натощак, то это просто зависит, как я полагаю, от нервов... Потом, одевшись, я иду в Ливорно или к Саврасенкову, где завтракаю... Аппетит вообще у меня плохой... Съедаю я за завтраком самую малость: котлетку или полпорции осетрины с хреном. Нарочно выпьешь рюмки три-четыре, а все аппетиту нет... После завтрака пиво или вино, сообразно с финансами... - Ну, а потом? - Потом иду куда-нибудь в портерную, из портерной опять в Ливорно на бильярде играть... Проходишь этак часов до шести и едешь обедать... Обедаю я мерзко... Верите ли, иной раз выпьешь рюмок шесть-семь, а аппетиту - ни-ни! Завидно бывает на людей глядеть: все суп едят, а я видеть супа не могу и вместо того, чтоб есть, пиво пью... После обеда иду в театр... - Гм... Театр, вероятно, вас волнует? - Ужжасно! Волнуюсь и раздражаюсь, а тут еще приятели то и дело: выпьем да выпьем! С одним водки выпьем, с другим красного, с третьим пива, ан глядь - к третьему действию ты уж и на ногах еле стоишь... Черт их знает, эти нервы... После театра в Салон едешь или в маскарад к Ррродону... Из Салона или маскарада, сами понимаете, не скоро вырвешься... Коли утром дома проснулся, то и за это говори спасибо... Иной раз по целым неделям дома не ночуешь... - Гм... жизнь наблюдаете? - Нну, да... Раз даже до того расстроились нервы, что целый месяц дома не жил и даже адрес свой позабыл... Пришлось в адресном столе справляться... Вот, как видите, почти каждый день так! - Ну-с, а пьесы когда вы пишите? - Пьесы? Как вам сказать?- пожимает плечами драматург.- Все зависит от обстоятельств... - Потрудитесь описать мне самый процесс вашей работы... - Прежде всего, сударь мой, мне в руки случайно или через приятеле - самому-то мне некогда следить! - попадается какая-нибудь французская или немецкая штучка. Если она годится, то я несу ее к сестре или нанимаю целковых за пять студента... Те переводят, а я, понимаете ли, подтасовываю под русские нравы: вместо иностранных фамилий ставлю русские и прочее... Вот и все... Но трудно! Ох, как трудно! Тусклая личность закатывает глаза и вздыхает... Доктор начинает его выстукивать, выслушивать и ощупывать...

... Вот один из многих примеров того, как безостановочно работает фантазия его памяти.
     Вслед за Бергманом мы относимся к его книгам о творчестве как к продолжению (дополнению, комментарию, полемике) самого этого творчества, как к одной из дарованных ему Богом возможностей самопознания. Фильм как данность никогда не удовлетворял любопытства Бергмана. Для него всегда существовал фильм как процесс и существует и поныне - когда он уже давно не выходит на съемочную площадку.
     Жизнь как процесс, фильм как процесс, не говоря уже о театре, который только и возможен, когда он процесс, - в этом одновременном многостороннем движении весь Бергман. Весь Бергман - это то, что подарил уходящему веку и следующим поколениям один из беззаветных тружеников искусства.
     Нет ничего удивительного, что, вспоминая в разные годы, в разных статьях или книгах о собственных постановках на экране или на сцене, Бергман взглядывает на предмет своего творчества с разных сторон и нередко по-разному толкует одно и то же. Незастылость, многоракурсность, "текучесть" взглядов Бергмана общеизвестна, и предъявлять ему за это какие-либо претензии все равно, что лишить, например, фильм японского его коллеги Куросавы "Расемон" версионного развития сюжета.
     Так построена и эта его книга "Картины", вышедшая в Швеции в 1990-м году. Надо ли говорить, что и за прошедшие с момента ее издания годы мысль Бергмана тоже не стояла на месте.
     Но есть вопросы, на которые Бергман до сих пор не знает ответа. Ну, например, вот этот, который задавали Юхан в "Часе волка" и Петер в картине "Из жизни марионеток": "Зеркало разбито, но что отражают осколки?". Повторяя в настоящей книге данный вопрос, Бергман, очевидно, все больше проникается осознанием того, что незнание - тоже сила. Незнание не есть невежество. Человек, переживающий свое незнание, неминуемо движется к знанию.
     О зеркале нам известно много больше, чем об осколках зеркала...