Встреча весны (рассуждение)

А. П. Чехов. Полное собрание сочинений и писем в 30-ти томах. Сочинения. Том 1. М., "Наука", 1983 Борея сменили зефиры. Дует ветерок не то с запада, не то с юга (я в Москве недавно и здешних стран света еще достаточно не уразумел), дует легонько, едва задевая за фалды... Не холодно, и настолько не холодно, что можно смело ходить в шляпе, пальто и с тросточкой. Мороза нет даже ночью. Снег растаял, обратился в мутную водицу, с журчаньем бегущую с гор и пригорков в грязные канавы; не растаял он только в переулках и мелких улицах, где безмятежно покоится под трехвершковым бурым, землистым слоем и будет покоиться вплоть до мая... На полях, в лесах и на бульварах робко пробивается зеленая травка... Деревья еще совершенно голы, но выглядывают как-то бодрей. Небо такое славное, чистое, светлое; лишь изредка набегают тучи и пускают на землю мелкие брызги... Солнце светит так хорошо, так тепло и так ласково, как будто бы славно выпило, сытно закусило и старинного друга увидело... Пахнет молодой травкой, навозом, дымом, плесенью, всевозможной дрянью, степью и чем-то этаким особенным... В природе, куда ни взглянешь, приготовления, хлопоты, бесконечная стряпня... Суть в том, что весна летит. Публика, которой ужасно надоело тратить деньги на дрова, ходить в тяжелых шубах и десятифунтовых калошах, дышать то жестким, холодным, то банным, квартирным воздухом, радостно, стремительно и став на носки протягивает руки навстречу летящей весне. Весна желанная гостья, но добрая ли? Как вам сказать? По-моему, не то, чтобы слишком уж добрая, и нельзя сказать, чтобы слишком уж и злая. Какая бы она ни была, но ждут ее с нетерпением. Поэты старые и молодые, лучшие и худшие, оставив на время в покое кассиров, банкиров, железнодорожников и рогатых мужей, строчат на чем свет стоит мадригалы, дифирамбы, приветственные оды, баллады и прочие стихоплетные штуки, воспевая в них все до единой весенние прелести... Воспевают по обыкновению неудачно (я не говорю о присутствующих). Луна, воздух, мгла, даль, желания, "она" - у них на первом плане. Прозаики тоже настроены на поэтический лад. Все фельетоны, ругательства и хваления начинаются и оканчиваются у них описанием собственных чувств, навеянных приближающейся весной. Барышни и кавалеры того... Страждут смертельно! Пульс их бьет 190 в минуту, температура горячечная. Сердца полны самых сладких предчувствий... Весна несет с собой любовь, а любовь несет с собой: "Сколько счастья, сколько муки!" На нашем рисунке весна держит амурчика на веревочке. И хороню делает. И в любви нужна дисциплина, а что было бы, если бы она спустила Амура, дала ему, каналье, волю? Я пресерьезный человек, но и ко мне по милости весенних запахов лезет в голову всякая чертовщина. Пишу, а у самого перед глазами тенистые аллейки, фонтанчики, птички, "она" и все такое прочее. Теща уже начинает посматривать на меня подозрительно, а женушка то и дело торчит у окна... Медицинские люди очень серьезные люди, но и они не спят спокойно... Их душит кошмар и снятся самые обольстительные сны. Щеки докторов, фельдшеров, аптекарей горят лихорадочным румянцем. И недаром-с! Над городами стоят зловонные туманы, а туманы эти состоят из микроорганизмов, производящих болезни... Болят груди, горла, зубы... Разыгрываются старинные ревматизмы, подагры, невралгии. Чахоточных тьма-тьмущая. В аптеках толкотня страшная. Бедным аптекарям некогда ни обедать, ни чая пить. Бертолетову соль, доверов порошок, грудные специи, йод и дурацкие зубные средства продают буквально пудами. Я пишу и слышу, как в соседней аптеке звенят пятаками. У моей тещи флюс на обеих сторонах: урод уродом! Мелкие коммерсантики, ссудосберегатели, практические людоедишки, жидки и кулаки пляшут от радости качучу. Весна и для них благодетельница. Тысячи шуб идут в ссудные кассы на съедение голодной моли. Все теплое, еще не переставшее быть ценным, несется к жидкам благодетелям. Не понеси шубу в ссуду, останешься без летнего платья, будешь щеголять на даче в бобрах и енотах. За мою шубу, которая стоит minimum 100 рублей, мне дали в ссуде 32 рубля. В Бердичевах, Житомирах, Ростовах, Полтавах - грязь по колена. Грязь бурая, вязкая, вонючая... Прохожие сидят дома и не показывают носа на улицу: того и гляди, что утонешь черт знает в чем. Оставляешь в грязи не только калоши, но даже и сапоги с носками. Ступай на улицу, коли необходимость, или босиком, или же на ходулях, а лучше всего и вовсе не ходи. В матушке Москве, надо отдать справедливость, сапог в грязи не оставишь, но в калоши непременно наберешь. С калошами можно распрощаться навсегда только в весьма немногих местах (а именно: на углу Кузнецкого и Петровки, на Трубе и почти на всех площадях). От села до села не проедешь, не пройдешь. Все собирается гулять и ликовать, кроме отроков и юношей. Молодежь и не увидит за экзаменами весны. Весь май пойдет на получение пятерок и единиц. Для единичников весна не желанная гостья. Погодите немножко, дней через 5-6, много через неделю, коты запоют под окнами громче, жидкая грязь станет густою, почки на деревьях станут пушистыми, травка выглянет повсюду, солнце запечет - и весна установится самая настоящая. Из Москвы потянутся обозы с мебелью, цветами, тюфяками и горничными. Закопошатся огородники, садовники... Охотники начнут заряжать ружья. Подождите недельку, потерпите, а пока накладывайте на ваши груди прочные бинты, дабы не выскочили из грудей ваши разбушевавшиеся, не терпящие отлагательств сердца... Между прочим, как прикажете изобразить на бумаге весну? В каком виде? В былые времена ее изображали в виде прекрасной девицы, сыплющей на землю цветы. Цветы - синоним радостей... Теперь иные времена, иные нравы, иная и весна. У нас она изображена тоже дамочкой. Цветов не сыплет, ибо нет цветов и руки в муфте. Следовало бы изобразить ее тощей, худой, скелетообразной, с чахоточным румянцем, но пусть она будет комильфо! {1} Делаем ей эту уступку только потому, что она дама. 1 как следует (франц. comme il faut). О произведении: Даты написания: 1882 г. ---------------------------------------------------------------------------- Права на это собрание электронных текстов и сами электронные тексты принадлежат Алексею Комарову, 1996-2000 год. Разрешено свободное распространение текстов при условии сохранения целостности текста (включая данную информацию). Разрешено свободное использование для некоммерческих целей при условии ссылки на источник - Интернет-библиотеку Алексея Комарова. ---------------------------------------------------------------------------- OCR 1996-2000 Алексей Комаров http://ilibrary.ru/author/chekhov/index.html

... стр. 4}; Казань хотя отыгрывалась еще от великого
ловчего {Прим. стр. 4}, но отыгрывалась, как волчица, которой некуда утечь;
уделы сплавлены и выкованы в один могучий особняк, и тот, кто все это
сотворил, первый из русских властителей воплотил в себе идею царя.
Однако ж 27 октября 1505 года изукрашенная им Москва готовилась не к
радостному, а печальному торжеству. Иоанн, изнемогая и духом и телом, лежал
на смертном одре. Он забывал свои подвиги, он помнил только грехи свои и
каялся в них.
Было время к вечеру. В храмах горели одинокие лампады; сквозь слюду и
пузыри окон светились в домах огни, зажженные верою или нуждою. Нигде
народная любовь не теплила их, потому что народ не понимал заслуг Великого и
не любил его за нововведения. В одном углу казенного двора черная изба
позднее других домов осветилась слабым огоньком. На пузырную оболочку окна
ее железная решетка с ершами отбросила клетчатую тень, которую, однако ж,
пестрила точка, то блестящая, как искра, то вьющая струю пара. Знать, узник
провертел отверстие в пузыре, чтобы, украдкою от своего сторожа, глядеть на
свет божий.
Это была тюрьма, и в ней на этот раз томился молодой узник. Ему
казалось не больше двадцати лет. Так молод! Какие же ранние преступления
могли привести его сюда? По лицу его не веришь этим преступлениям, не
веришь, чтобы бог создал такую обманчивую наружность. Так пригож и
благовиден, что, кажется, ни один черный помысел не пробежит по спокойному
челу, ни одна страсть не заиграет в его глазах, исполненных любви к ближнему
и безмятежной грусти. И между тем статен, величав; как встрепенется из
дремоты своей, как тряхнет черными кудрями, виден забывшийся господин, а не
раб. Руки его белы, нежны, словно женские. На косом вороте рубашки горит
изумрудная запонка; в сырой закопченной избе на широком прилавке пуховик, с
изголовьем из мисюрской камки {Прим. стр. 5} и с шелковым одеялом, а подле
постели ларец из белой кости филиграновой работы...