Благодарный

- Вот тебе триста рублей! - сказал Иван Петрович, подавая пачку кредиток своему секретарю и дальнему родственнику Мише Бобову. - Так и быть, возьми... Не хотел давать, но... что делать? Бери... В последний раз... Мою жену благодари. Если бы не она, я тебе не дал бы... Упросила. Миша взял деньги и замигал глазками. Он не находил слов для благодарности. Глаза его покраснели и подернулись влагой. Он обнял бы Ивана Петровича, но... начальников обнимать так неловко! - Жену благодари, - сказал еще раз Иван Петрович. - Она упросила... Ты ее так разжалобил своей слезливой рожицей... Ее и благодари. Миша попятился назад и вышел из кабинета. Он пошел благодарить свою дальнюю родственницу, супругу Ивана Петровича. Она, маленькая, хорошенькая бландиночка, сидела у себя в кабинете на маленькой кушеточке и читала роман. Миша остановился перед ней и произнес: - Не знаю, как и благодарить вас! Она снисходительно улыбнулась, бросила книжку и милостиво указала ему на место около себя. Миша сел. - Как мне благодарить вас? Как? Чем? Научите меня! Марья Семеновна! Вы мне сделали более чем благодеяние! Ведь на эти деньги я справлю свою свадьбу с моей милой, дорогой Катей! По Мишиной щеке поползла слеза. Голос его дрожал. - О, благодарю вас! Он нагнулся и чмокнул в пухленькую ручку Марьи Семеновны. - Вы так добры! А как добр ваш Иван Петрович! Как он добр, снисходителен! У него золотое сердце! Вы должны благодарить небо за то, что оно послало вам такого мужа! Моя дорогая, любите его! Умоляю вас, любите его! Миша нагнулся и чмокнул в обе ручки разом. Слеза поползла и по другой щеке. Один глаз стал меньше. - Он стар, некрасив, но зато какая у него душа! Найдите мне где-нибудь другую такую душу! Не найдете! Любите же его! Вы, молодые жены, так легкомысленны! Вы в мужчине ищете прежде всего внешности... эффекта... Умоляю вас! Миша схватил ее локти и судорожно сжал их между своими ладонями. В голосе его слышались рыдания. - Не изменяйте ему! Изменить этому человеку значит изменить ангелу! Оцените его, полюбите! Любить такого чудного человека, принадлежать ему... да ведь это блаженство! Вы, женщины, не хотите понимать многое... многое... Я вас люблю страшно, бешено за то, что вы принадлежите ему! Целую святыню, принадлежащую ему... Это святой поцелуй... Не бойтесь, я жених... Ничего... Миша, трепещущий, захлебывающийся, потянулся от ее уха к щечке и прикоснулся к ней своими усами. - Не изменяйте ему, моя дорогая! Ведь вы его любите? Да? Любите? - Да. - О, чудная! Минуту Миша восторженно и умиленно глядел в ее глаза. В них он прочел благородную душу... - Чудная вы... - продолжал он, протянув руку к ее талии. - Вы его любите... Этого чудного... ангела... Это золотое сердце... сердце... Она хотела освободить свою талию от его руки, завертелось, но еще более завязла... Головка ее - неудобно сидеть на этих кушетках! - нечаянно упала на Мишину грудь. - Его душа... сердце... Где найти другого такого человека? Любить его... Слышать биения его сердца... Идти с ним рука об руку... Страдать... делить радости... Поймите меня! Поймите меня!.. Из Мишиных глаз брызнули слезы... Голова судорожно замоталась и склонилась к ее груди. Он зарыдал и сжал Марью Семеновну в своих объятиях... Ужасно неудобно сидеть на этих кушетках! Она хотела освободиться из его объятий, утешить его, успокоить... Он так нервен! Она поблагодарит его за то, что он так расположен к ее мужу... Но никак не встанешь! - Любите его... Не изменяйте ему... Умоляю вас! Вы... женщины... так легкомысленны... не понимаете... Миша не сказал более ни слова... Язык его заболтался и замер... Через пять минут в ее кабинет зачем-то вошел Иван Петрович... Несчастный! Зачем он не пришел ранее? Когда они увидели багровое лицо начальника, его сжатые кулаки, когда услышали его глухой,задушенный голос, они вскочили... - Что с тобой? - спросила бледная Марья Семеновна. Спросила, потому что надо же было говорить! - Но... но ведь я искренно, ваше превосходительство! - пробормотал Миша.- Честное слово, искренно!

...
Поместье Опальского было верстах в пятнадцати от деревушки Дубровина;
часа через полтора он уже ехал лесом, в котором жил Опальский. Дорога была
узкая и усеяна кочками и пнями. Во многих местах не проходила его тройка, и
Дубровин был принуждён отпрягать лошадей. Вообще нельзя было ехать иначе,
как шагом. Наконец он увидел отшельническую обитель Опальского.
Дубровин вошёл. В первой комнате не было никого. Он окинул её глазами
и удостоверился, что слухи о странном помещике частью были справедливы. В
углах стояли известные скелеты, стены были обвешаны пуками сушёных трав и
кореньев, на окнах стояли бутыли и банки с разными настоями. Некому было о
нём доложить: он решился войти в другую комнату, отворил двери и увидел
пожилого человека в изношенном халате, сидящего к нему задом и глубоко
занятого каким-то математическим вычислением.
Дубровин догадался, что это был сам хозяин. Молча стоял он у дверей,
ожидая, чтобы Опальский кончил или оставил свою работу; но время проходило,
Опальский не прерывал её. Дубровин нарочно закашлял, но кашель его не был
примечен. Он шаркал ногами, Опальский не слышал его шарканья. Бедность
застенчива. Дубровин находился в самом тяжёлом положении. Он думал, думал
и, ни на что не решаясь, вертел на руке своей перстень; наконец уронил его,
хотел подхватить на лету, но только подбил, и перстень, перелетев через
голову Опальского, упал на стол перед самым его носом.
Опальский вздрогнул и вскочил с своих кресел. Он глядел то на
перстень, то на Дубровина и не говорил ни слова. Он взял со стола перстень,
с судорожным движением прижал его к своей груди, остановив на Дубровине
взор, выражавший попеременно торжество и опасение. Дубровин глядел на него
с замешательством и любопытством. Он был высокого роста; редкие волосы
покрывали его голову, коей обнажённое темя лоснилось; живой румянец
покрывал его щёки; он в одно и то же время казался моложав и старообразен.
Прошло ещё несколько мгновений. Опальский опустил голову и казался
погружённым в размышление; наконец сложил руки, поднял глаза к небу; лицо
его выразило глубокое смирение, беспредельную покорность...