Благодарный

- Вот тебе триста рублей! - сказал Иван Петрович, подавая пачку кредиток своему секретарю и дальнему родственнику Мише Бобову. - Так и быть, возьми... Не хотел давать, но... что делать? Бери... В последний раз... Мою жену благодари. Если бы не она, я тебе не дал бы... Упросила. Миша взял деньги и замигал глазками. Он не находил слов для благодарности. Глаза его покраснели и подернулись влагой. Он обнял бы Ивана Петровича, но... начальников обнимать так неловко! - Жену благодари, - сказал еще раз Иван Петрович. - Она упросила... Ты ее так разжалобил своей слезливой рожицей... Ее и благодари. Миша попятился назад и вышел из кабинета. Он пошел благодарить свою дальнюю родственницу, супругу Ивана Петровича. Она, маленькая, хорошенькая бландиночка, сидела у себя в кабинете на маленькой кушеточке и читала роман. Миша остановился перед ней и произнес: - Не знаю, как и благодарить вас! Она снисходительно улыбнулась, бросила книжку и милостиво указала ему на место около себя. Миша сел. - Как мне благодарить вас? Как? Чем? Научите меня! Марья Семеновна! Вы мне сделали более чем благодеяние! Ведь на эти деньги я справлю свою свадьбу с моей милой, дорогой Катей! По Мишиной щеке поползла слеза. Голос его дрожал. - О, благодарю вас! Он нагнулся и чмокнул в пухленькую ручку Марьи Семеновны. - Вы так добры! А как добр ваш Иван Петрович! Как он добр, снисходителен! У него золотое сердце! Вы должны благодарить небо за то, что оно послало вам такого мужа! Моя дорогая, любите его! Умоляю вас, любите его! Миша нагнулся и чмокнул в обе ручки разом. Слеза поползла и по другой щеке. Один глаз стал меньше. - Он стар, некрасив, но зато какая у него душа! Найдите мне где-нибудь другую такую душу! Не найдете! Любите же его! Вы, молодые жены, так легкомысленны! Вы в мужчине ищете прежде всего внешности... эффекта... Умоляю вас! Миша схватил ее локти и судорожно сжал их между своими ладонями. В голосе его слышались рыдания. - Не изменяйте ему! Изменить этому человеку значит изменить ангелу! Оцените его, полюбите! Любить такого чудного человека, принадлежать ему... да ведь это блаженство! Вы, женщины, не хотите понимать многое... многое... Я вас люблю страшно, бешено за то, что вы принадлежите ему! Целую святыню, принадлежащую ему... Это святой поцелуй... Не бойтесь, я жених... Ничего... Миша, трепещущий, захлебывающийся, потянулся от ее уха к щечке и прикоснулся к ней своими усами. - Не изменяйте ему, моя дорогая! Ведь вы его любите? Да? Любите? - Да. - О, чудная! Минуту Миша восторженно и умиленно глядел в ее глаза. В них он прочел благородную душу... - Чудная вы... - продолжал он, протянув руку к ее талии. - Вы его любите... Этого чудного... ангела... Это золотое сердце... сердце... Она хотела освободить свою талию от его руки, завертелось, но еще более завязла... Головка ее - неудобно сидеть на этих кушетках! - нечаянно упала на Мишину грудь. - Его душа... сердце... Где найти другого такого человека? Любить его... Слышать биения его сердца... Идти с ним рука об руку... Страдать... делить радости... Поймите меня! Поймите меня!.. Из Мишиных глаз брызнули слезы... Голова судорожно замоталась и склонилась к ее груди. Он зарыдал и сжал Марью Семеновну в своих объятиях... Ужасно неудобно сидеть на этих кушетках! Она хотела освободиться из его объятий, утешить его, успокоить... Он так нервен! Она поблагодарит его за то, что он так расположен к ее мужу... Но никак не встанешь! - Любите его... Не изменяйте ему... Умоляю вас! Вы... женщины... так легкомысленны... не понимаете... Миша не сказал более ни слова... Язык его заболтался и замер... Через пять минут в ее кабинет зачем-то вошел Иван Петрович... Несчастный! Зачем он не пришел ранее? Когда они увидели багровое лицо начальника, его сжатые кулаки, когда услышали его глухой,задушенный голос, они вскочили... - Что с тобой? - спросила бледная Марья Семеновна. Спросила, потому что надо же было говорить! - Но... но ведь я искренно, ваше превосходительство! - пробормотал Миша.- Честное слово, искренно!

...
- Вы не можете себе представить,-говорила она мне
однажды,-какой ужас наводит на всех этот старый дом,
которому недостает только башен и подъемного моста, чтоб
походить совершенно на Удольфекий замок или Грасфильское
аббатство. Если б вы знали, сколько рассказывают о нем
чудных и страшных повестей. Говорят, что лет сто
тому назад прежний помещик держал в нем разбойничью
пристань, что глубокие погреба под этим домом завалены
человеческими костями, что по ночам происходят в нем
необычайные явления: слышен громкий стон, и хотя капитан-
исправник уверяет, что будто бы это воет ветер по узким
коридорам и переходам, которых понаделано в доме великое
множество, но он говорит это потому, что живет в ладу с
Асановым. Покойная моя мамушка рассказывала мне пре-
ужасную историю об этом доме; странно только, что я почти
совсем ее забыла, а, кажется, это не так давно; правда, я
была тогда еще совершенным ребенком и, как помню, так
перепугалась, что не могла заснуть всю ночь. В этом
рассказе есть разбойники, мертвецы и какой-то ночной
поезд; мамушка божилась мне, что это не сказка, а быль и
что во всем здешнем уезде нет ни одного старика, который
не знал бы эту повесть со всеми ее подробностями. Говорят
также, что будто бы от времени до времени то же самое,
что случилось некогда ночью в этом нечистом, закол
дованном доме, повторяется и теперь, а особливо с тех
пор, как нынешний помещик переехал в него жить.
- А разве до Ивана Алексеевича Асанова никто в нем не
жил? - спросил я сорокалетнюю сестрицу городничего,
которая так еще недавно была ребенком.
- Да, никто. Лет двадцать сряду все двери и окна на
глухо в нем были заколочены.
Ну, жаль, что Иван Алексеевич незнаком со мною ,-
думал я, очень часто слушая все эти рассказы и толки...